|
Таллинский политехник (Таллин) 16.10.81
«Разрешите побеспокоить, Алла Борисовна?»
Уважаемая редакция!
Просим Вас перевести и опубликовать статью Олави Пихламяги, «Kas tohib tülitada, Alla Borissovna?» которая была опубликована в газете «Tallinna Polütehnik» от 25 сентября 1981 года»
Студенты ТПИ.
Я не сказал этого, хотя и стоял от Нее — объекта множества моих вопросов всего в двух шагах. Концерт во Дворце культуры и спорта, один из тех двенадцати, что дала Алла Пугачева в Таллине, только что закончился. Часть беспокойной публики уже рвалась очертя голову к выходу, к трамваям и автобусам, другая часть, терпеливее и фанатичнее, аплодировала назло погасшим рампам, вызывала «на бис» своего кумира.
Я поднялся к артистическим уборным одновременно с Ней. Я — из зала, все еще в плену полученных эмоций, опьяненный атмосферой Ее концерта; Она — со сцены, какая-то поблекшая, опустошенная, в глазах и во всем облике — великая усталость. На щеках угадывается лихорадочный румянец, пробивающийся из-под умело нанесенной косметики. Держа в руках всего одну гвоздику, со сломанным стеблем, она бросила беглый, утомленный взгляд на толпящихся вокруг (к счастью, здесь не было охотников за автографами), попыталась улыбнуться (или это была улыбка «в себя», от чувства удовлетворенности) и исчезла в уборной. Вскоре добровольные помощники внесли туда же часть полученных Ею за концерт букетов (на каждом концерте 3—4 больших охапки) и оставили Ее одну среди цветов и подарков. Расслабиться или, как говорят актеры, выйти из роли... Сложные извилины Ее душевной жизни невозможно ни подглядеть, ни исследовать. Для всех нас, кто остался за дверью, эта долгая процедура выглядела, как транс. С Ней были только крепкий кофе, рюмка... и сигареты («Мальборо» — они считаются наименее вредными для голоса) и, конечно, одиночество, великое безмолвие, в котором возвращается частица того, что в течение полутора часов раздавалось всем.
Основную массу публики уже поглотили сумерки, но сотни самых страстных почитателей Ее влезали на парапет, чтобы только взглянуть на Нее, на ту, о которой так много говорят и «знают» ... Неужели Она на самом деле такая?
Гаснут огни Дворца, и только черная «Волга» у служебного входа выдает Ее присутствие.
И на затихшем этаже звучат вдруг робкие, приглушенные звуки рояля, прерывающийся голос ищет нужную высоту своих «ла-а, ла-а», как-то неожиданно устает и гаснет. Неуверенный палец еще бредет по клавишам, затем стукает крышка, и в коридор выходит Она. Но это уже совсем другая Она: уверенная, замкнутая, голова гордо поднята, взгляд направлен куда-то вперед. С бархатным пледом на плечах Она ступает к машине.
«Вот она я! Смотрите, обсуждайте! Но сейчас я для вас закрыта. Я сейчас не Аллочка из ваших сплетен и не звезда эстрады Алла Пугачева, а Алла Борисовна, для входа к которой не купить билета, для этого нужен ключ (и вовсе не золотой), ключ, который имеют очень немногие».
Я только успеваю подумать так, как вижу сияющий вокруг нее золотой ореол. Боже, неужели и на меня так повлиял этот культ обожания, что я вижу Ее не иначе, как с нимбом вокруг головы? Но нет, это всего только эффект огней машины, поданной к крыльцу.
Оправившись от небольшого испуга перед галлюцинацией и убедившись, что все еще стою на ногах, ловлю себя на мысли: не они ли, проявления культа создают вокруг звезды ту сверхъестественную атмосферу сверхъестественности, которой избегают простые смертные ...
Она — единственная из наших певиц настоящая звезда эстрады, уже пять лет (в течение которых Ее считают, согласно анкетам, лучшей певицей страны) великолепно справляющаяся с этой ролью.
«Star» — это сверхчеловек, недоступный и далекий в своей личной жизни, со своими капризами и странностями, о которым массы «знают» больше всех, о которых распространяют самые фантастические слухи, и в то же время его искусство должно приходиться по вкусу тем же массам, быть им до самых корней понятным и просто приемлемым.
На фоне буржуазного культа «звезд» гораздо больше социальных и философских мазков. Нам достаточно и малой доли их, чтобы попасть впросак.
Я уверен, что почти каждый из нас слышал какие-нибудь из слухов о Ней, которые, однако, как скоро выясняется, не имеют никаких оснований. И в то же время я не думаю, что именно из-за этих «ошеломляющих» слухов Ее пластинки расходятся с не менее ошеломляющей быстротой. Мы не настолько подвластны механизму скандальной рекламы. Да это и понятно — печать у нас не играет роли усилителя сплетен.
И концерты Ее — не для тех, кто питается сплетнями. На них рвались (точнее: простаивали сотни метров в очередях, за счет какого времени — это вопрос не нашей компетенции). Зал переполнен, аплодисменты бурные, временами просто оглушительные. Тем не менее, довольно большая часть зрителей ушла разочарованной — они не увидели ту Ее, слухами о которой питалось убогое сознание. Для таких не песни Ее играют главную роль, а личная жизнь. Именно они самозабвенно отбивали себе ладони, аплодируя песне «Эх, люди, люди . . .»
А те, кто, слушая песню, чувствовал краску стыда на щеках, кто после этой песни не смел поднять глаза на соседей, поняли, что сейчас, у них на глазах развенчана фальшивая позолота культа, что перед ними на сцене просто женщина, женщина, которая поет, которая старится наравне с другими, которая с каждым годом все больше нуждается в любви и которую люди безжалостно сжигают на костре сплетен.
«Для чего вам знать, с кем я хлеб делю? ..
Это была отчаянная мольба и одновременно справедливое обвинение, брошенное в лицо тысячам пришедшим подивиться на Нее людей. Как точно и как больно умеет Она ударить!
В своем стремлении к более глубокой мысли Она включила в программу своего концерта и песню «человека, которого я не считаю великим певцом или поэтом, но сыном своей эпохи и своего народа» (это Ее слова), — В. Высоцкого. Высоцкий не был звездой эстрады, не обладал выдающимся голосом, но был... гением. Надеясь передать мысли гения, открыть, так сказать, второй план песни, обычно не звучащий в эстрадной музыке, Она и сделала ошибку. Второй план — основа мастерства актера, его успешно подают фольк- и рок-певцы, но на эстраде он ни к чему. Так и здесь победила эстрадная привычка (трудно сказать, чья — Ее или публики) и богатый подтекст остался скрыт за блестящими одеждами. Услышали его? Аплодисменты во всяком случае были бурные, хотя эта буря могла быть вызвана и просто напоминанием об угасшем светоче.
Никто не сможет отрицать ее актерского мастерства, музыкальности (то, что голос иногда (как и на этот раз в Таллине) слегка подводит, сюда не относится), впечатляющего и вдохновенного исполнения, жизненности слов текста (отсюда, может быть, и некоторые слухи?), а также таланта постановщика, заслуженно получившего диплом ГИТИСа.
Подобного концерта-спектакля, где каждая вещь, даже освещение, была точно к месту, я в нашем городе, да и в других, еще не видел.
Женщины могут только позавидовать ее модельеру Зайцеву, который, одевая и более крупные и полные фигуры в белое, достигает на сцене эффекта воздушного изящества. Можно отметить и высокий темп концерта (его, правда, сохраняли за счет непринятых цветов), мастерства ансамбля, который не делал попыток превзойти Ее ни в мощности звука, ни в динамике. Особо же стоит упомянуть звуковой и световой режим. Первый из них был настолько совершенен, что многие и посейчас убеждены: весь концерт — фонограмма. А это было достигнуто неустанным манипулированием двух людей десятками миксеров, постоянным контролем, ни на миг не позволяющим расслабиться даже за пультом и, конечно же, высокой техникой исполнения.
Того, чтобы настроение и цвет, и цвета подходили друг к другу, до сих пор ни один постановщик и не дерзнул бы требовать от осветителя. ... И вдруг — на Ее концерте все так уместно, как только можно себе представить! Я очень надеюсь, что наши осветители усвоят этот урок.
Это было мое третье посещение Ее концерта. И здесь я открыл для себя немного, совсем немного, другую Пугачеву, лучше прежней. Исходя из чисто личного вкуса, я бы посоветовал сократить концерт за счет простеньких песенок до одного часа... и это все, что я мог бы внести в качестве поправки.
Всем тем, кто на этот раз не смог или не захотел пойти на концерт, я сказал бы словами Яака Йоала: «Это надо видеть, как Алла работает (работает — выступает). Она не щадит ни себя, ни окружающих. И только так и надо!»
Уже одной только такой работы и всего одного процента Ее таланта хватило бы для того, чтобы родилось чудо искусства. На Ее концерте и я причастился к этому чуду. Накладки обнаруживались лишь по позднейшем размышлении, и общему впечатлению они помешать не могли.
Стоя в двух шагах от Нее в коридоре Дворца спорта, я не захотел разбивать своими вопросами тот образ, который дарил со сцены свое сердце людям, не хотел тревожить Ее, потому что творец чуда должен оставаться для нас тем, кто он есть на сцене.
И закончить свое невысказанное обращение к Алле Борисовне мне хотелось бы сонетом в Ее защиту, сонетом великого Шекспира:
«Уж лучше грешным быть, чем грешным слыть.
Напраслина страшнее обличенья.
И гибнет радость, коль ее судить
Должно не наше, а чужое мненье.
Как может взгляд чужих порочных глаз
Щадить во мне игру горячей крови?
Пусть грешен я, но не грешнее вас,
Мои шпионы, мастера злословья.
Я — это я, а вы грехи мои
По своему равняете примеру.
Но, может быть, я прям, а у судьи
Неправого в руках кривая мера.
И видит он к любом из ближних ложь,
Поскольку ближний на него похож».
Олави Пихламяги
Перевод А. Маевского.
Таллинский политехник. — Таллин, Эстония, 1981. — 16 октября (№ 28)
(прим. — перевод статьи несколько сокращен, и в сравнении с оригиналом содержит неточности и выдержан в более мягких тонах)
|
|
|
|
