|
Литературная Россия (Москва) 06.12.85 (№ 49)
«Сделайте нам красиво?»..
Кинокритик читает почту
В почте, пришедшей на имя автора после публикации статьи «Песня! Песня! Песня!» («Литературная Россия», № 42, с. г.) по поводу фильма «Пришла и говорю», меня особенно поразило одно, резко не согласное со статьёй письмо К. Гаврилова из Ленинграда. Он пишет: «Автор статьи вздумал приравнять себя к всенародно любимой певице и рассуждать о ней на равных». Это интересное рассуждение — можно ли разговаривать с кумиром на равных?
Да, действительно, дела теперь поворачиваются таким образом, особенно на эстраде, что «звёзды» давно спустились с небес и стоят с нами как бы на одном уровне — мы можем встретить их на улице, написать им, поделиться чем-то сокровенным. Хотя, признаться, фильм «Пришла и говорю» утверждает как будто обратное — поток блестящей мишуры никак не даёт героине вырваться из порочного круга, пробиться к реальной жизни, даже к симпатичному молодому человеку, который, возможно, мог бы стать спутником её жизни, — их буквально разносит в разные стороны поток популярности. Или тот эпизод, когда певица, на минуту оторвавшись от гостей на приёме, с силой захлопывает двери и сбрасывает с ног ненавистные туфли на высоком каблуке, которые, по-видимому, жмут ей невероятно. Она сбрасывает их, как змея — кожу, и вот в этот момент как раз и оказывается на одном с нами уровне. Значит, она, героиня, сама этого хочет — быть с нами на одном уровне, и не только физически, но и морально, нравственно. Её, как это показано на экране, всё время душит кольцо славы, кольцо популярности, кольцо огней, которые пишут её имя: «Алла! Алла! Алла!». Вот, кстати, ещё одно свидетельство нисхождения «звёзд» — ну кто бы мог назвать Шульженко Клавдией или Клавой, а Лемешева — Серёжей, Орлову — Любашей или даже Любовью и т. д.?
Таким образом, напрасно тов. Гаврилов обвиняет автора статьи в некоем панибратстве со всенародно любимой Аллой — да и я сама этого панибратства бы не допустила. Зачем? Уж слишком привыкли мы быть со всеми на «ты», на «вась-вась», мы сами ниспровергаем кумиры с пьедестала, а затем удивляемся — почему, мол, они не такие, какими бы мы хотели их видеть в жизни. Робость перед кумиром — она есть, она должна быть, без этого не может быть тайны искусства. Другое дело, что эстрадные звезды, повинуясь велению моды, сами алчут некоей ложной фамильярности. Так пусть сами же себя и винят в её последствиях...
Читательница Н. Мочалова из гор. Кургана, напротив, во всём соглашаясь с автором статьи, идёт куда дальше: «Ничего общего с жизнью народа, в котором живу и который знаю, — искусство А. Пугачёвой не имеет! Остановите пугачёвщину, она опошлила, принизила искусство, сделала из него балаган с переодеваниями! Молодые принимают Пугачёву как наркотик. Всё у них есть, им ничего не надо — дайте Пугачёву! Н. А. Обухову не снимали, а Пугачёву уже не знают, как ещё увековечить!».
Автор сама же себе и отвечает, даже и не подозревая об этом. Да, Обухову не снимали и не показывали. Да и не могли, да и не стали бы показывать в таких объёмах и масштабах, как Пугачёву, — время было другое. И дело даже не в том, что кино не было так развито, а телевидения и вообще не было, — повторяю, самый образ «звезды», «кумира» был другим, вот тогда и была истинная робость перед кумиром. Вообразить себя Надежду Андреевну Обухову в разъярённой толпе поклонников, которые беснуются и приплясывают вокруг своего идола, было бы невозможно. Она была где-то там, на недосягаемом Олимпе, и только голос её, божественный, невыразимый, долетал до нас оттуда, с горних высей.
Не то теперь. Времена изменились, и сетовать на Пугачёву — значит сетовать на неумолимый бег времени, что бессмысленно. Предъявлять Пугачёвой, эстрадной певице, претензии быть выразителем народных дум и чаяний — по меньшей мере странно. Было, правда, время, когда и простенький «Синий платочек» стал вдруг выразителем времени, но, опять же, время было другое. Одним словом, лёгкая музыка — она на то и лёгкая, чтобы быть развлечением. Другое дело, и об этом пишут во многих письмах, что нынешние песни Пугачёвой не становятся широко популярными, их не поют, как пели «Арлекино», «Маэстро», «Старинные часы», хотя ни одну из этих песен нельзя обвинить в одномерности, плоскостности, примитивности.
«Я лично считаю, — пишет Г. Чебан из Кишинёва, — что этот фильм, кроме подрыва авторитета советского искусства и вреда для подрастающего поколения (будто жизнь должна стать этаким фейерверком, как в фильме), оболванивания, оглупления и «обкарманивания» миллионов людей, ни к чему не пригоден и не способен!»
Это тоже, думается, крайняя точка зрения. Не кажется всё-таки, что одна такая картина, несмотря на весь её постановочный блеск, способна подорвать авторитет советского искусства, не такое оно хилое и слабое. Другое дело, что этот фильм действительно представляет для многих некрепких умов некий стереотип жизни, некий и впрямь, как пишет тов. Чебан, фейерверк жизни, который кое-кто способен принять за идеал. А трудности певицы, героини ленты, её творческие и личные трудности показаны с таким размахом «красивого страдания», что вряд ли способны вызвать сочувствие, но лишь неутолённую зависть у девиц, не имеющих и толики таланта Пугачёвой, но зато поистине львиную долю притязаний на успех в жизни, на славу. Не потому ли читательница Ф. Касеровская из Москвы обозначила это серьёзным, довольно точным словом — пошлость?
Правда, пытаясь искать генеалогию подобного явления, В. Гаврилов из Пятигорска, думается, не совсем прав, обращаясь к песням Окуджавы и Высоцкого, к стихам Вознесенского и Евтушенко. Конечно, есть и здесь строчки «на потребу», размноженные в тысячах любительских плёнок, но вряд ли стихи Окуджавы и Высоцкого можно поставить рядом со стихами, которые мы слышим в ленте «Пришла и говорю», — эти на несколько порядков ниже. И не надо путать чистое золото поэзии с пустыми медяками их жалких подражаний: ни Окуджава, ни Высоцкий не виноваты в подражательстве, в простом искажении высоких их помыслов и стремлений...
А стихи, которые легли в основу большинства песен Пугачёвой в новой кинокартине, страдают крайней выспренностью, ложной значительностью. Их спасает, пожалуй, только то, что за грохотом децибелов до нас доходит лишь малая толика поэтических иносказаний и как бы философских откровений.
Читательница О. Дьяченко из Бердянска обвинила автора статьи в плохом отзыве о фильме «Душа», где героиней выступала София Ротару, — ей, читательнице, «Душа» очень нравится, она смотрела её... семнадцать раз. Ничего здесь позорного нет, сами кинокритики, будучи в юном возрасте, тоже, бывало, смотрели иные фильмы по десять раз, это случается. Но вот заслуживает ли «Душа» подобной любви? Автору статьи пришлось как-то и о «Душе» писать в «Литературной газете», и там всё было высказано подробно и досконально. Но суть в том, что жалкий, сентиментальный сюжет о неизлечимо больной певице, на который «нанизаны» песни в «Душе», не спасает, а, пожалуй, даже ухудшает дело — получается этакая провинциальная «Травиата», а всё, что вторично, редко бывает хорошо. Страдания певицы и там, и здесь не вызывают сочувствия, потому что цель их — другая: «Сделайте нам красиво», как говорит мадам Мезальянсова в «Бане». Ну в самом деле, нельзя же так красиво болеть и так изящно мучиться, как это пытаются нам показать и в «Душе», и — если говорить о творческих муках — то и в фильме «Пришла и говорю». Зачем наша героиня, столь смертельно больная, уезжает в зарубежные гастроли? Надо? Или просто надо показать шибко красивых «живчиков» на «буржуазных ландшафтах», говоря опять-таки словами Маяковского?
Одним словом, проблем много, и письма, в общем поддерживая автора статьи, «Песня! Песня! Песня!», свидетельству об этих проблемах.
Валентина Иванова.
Литературная Россия. — Москва, 1985. — № 49 (6 декабря).
|
|
|
|
