|
Tallina polütechnik (Таллин, Эстония) 25.09.81
Kas tohib tülitada, Alla Borissovna?
Paraku ei esitanud ma seda palvet kuigi seisin Temast, oma paljude küsimuste objektist vaid sammu kaugusel. Kontsert linnahallis, üks neist 12-st, mida Alla Pugatšova Talinnas andis, oli just lõppenud. Osa rahutust publikust tormas juba ummisjalu trammi- ja bussipeatusse; teine osa — kannatlikum ja fanaatilisem — plaksutas kustunud rambitulede kiusteks oma lemmikut lavale tagasi.
Jõudsin artistide garderoobikorrusele üheaegselt Temaga — mina saalist, ikka veel saadud emotsioonide kütkes ja äraütlemata meeldiva enesetundega; Tema lavalt — kuidagi närtsinud ja tühjaks pumbatud, silmades ja kogu olekus suur väsimus. Ta põskedelt arvasin tabavat palavikupuna, mis oskusliku «make-up’i» alt ometigi välja paistis. Näpus vald üks murdunud varrega nelglõls, heitis ta põgusa, pisut tüdinud pilgu nendele, kes tema garderooblteed ääristasid (õnneks polnud siin autogrammlkütte), püüdis naeratada (või oli see naeratus enesesse, rahuloiust) ning juba kaduski ta oma riietusruumi. Mõne aja pärast mahutasid isiklikud abilised osa kontserdi lillesaagist (igal kontserdil 3—4 suurt sületäit) ka Tema garderoobi. Seejärel jäeti Ta üksi lillede Ja kingituste keskele. Algas lõõgastumine, poeetilisemalt väljendudes tagasipöördumine. Tema psüühika keerdkäike pole võimalik uuristada või uudistada, aga välispidiselt näis see pikk ja aeganõudev tegevus, ainsateks kaaslasteks kange kohv, pits . .. Ja suitsud («Marlboro», see pidavat olema häälele kõige kahjutum) ning loomulikult üksindus, suur üksindus, kus saadakse tagasi osake sellest, mis pooleteise tunni jooksul rahvale antud.
Linnahall oli publiku juba õhtuhämarusse jaotanud, sadakond kõige kirglikumat austajat upitas end rinnatisele, et heita pilk Temale, sellele teisele, kellest nii palju räägitakse ja teatakse... Kas ta tõesti on selline?
Saateansambli pillimehed astuvad bussi, lehvitavad koketeerivatele tüdrukutele käega, mõni agaram välgatab vuntsipuhmast ka helkivat naeratust, ning kui väga tahetakse, sõlmub tutvus kiiresti.
Linnahallis kustutatakse tulesid ja ainult must «Volga» tagaukse juures reedab, et Tema pole veel lahkunud.
Ja vaikseks jäänud korrusel kõlavad äkki arglikud, tuhmid klaverihelid, pisut kärisev hääl otsib laa-laa’tades parajat kõrgust, väsib kuidagi ootamatult ja kustub. Ebalev näpp jalutab veel veidi klahvepidi, siis kolksatab klaverikaas ja koridori astubki Tema. Aga see on hoopis teine Tema: enesekindel, endassesulgunud, pea uhkelt püsti, pilk suunatud kuhugi ette. Õlgadel pehme sametpleed, sammub ta ootava auto poole.
«Jah, siin ma olen! Vaadake mind, arvustage! Aga praegu olen ma teie eest lukus. Praegu pole ma teile kuulujuttude vulgaarne Allotška ega tipplaulja Alla Pugatšova, vaid Alla Borissovna, kelle juurde pääsemiseks ei ole võimalik piletit osta, selleks on vaja võtit (mitte et kuldset) ja selle saavad vaid väga vähesed!»
Jõuan seda vaid mõelda, kui näen ta ümber kuldset oreooli välgatamas! Püha taevas, kas mullegi on see Tema jumaldamise kultus sedavõrd mõjunud, et minu kujutluses aupaiste Temaga alati kaasas käib? Paraku on tegu tagatreppi tagurdava auto tulede helgiga.
Neelanud alla üürikese ehmatuse oma hallutsinatsioonidest ja veendunud, et seisan ikka kahel jalal, taban end samas mõttelt, kas just kultuse ilmingud ei tekita staari ümber liialt palju sellist ebaloomulikku, millest lihtsurelik end tavaliselt petta laseb...
Tema on meie lauljatest ainuke ehtne staar, kes juba viis aastat (nii kaua on ankeedi andmetel Teda Nõukogudemaa parimaks lauljaks peetud) — selle kummalise kaksikrolliga suurepäraselt hakkama saab.
Staar — see on ebainimene, kättesaamatu ja kauge oma eraelus, oma kapriiside ja eriskummalisusega, millest aga massid kõige enam «teavad», millest levivad kõige fantastilisemad kuuldused; samas aga peab ta oma kunstis olema massidele juurteni arusaadav, söödav ja lihtsalt allaneelatav.
Kodanlikul staarikultusel on palju rohkem sotsiaalseid ja filosoofilisi tagataustu. Antud loo puhul piisab vähemastki, muidu võime lihtsalt viltu lüüa!
Olen veendunud, et pea igaüks meist on kuulnud mõningaid jutte Tema kohta, millel aga (nagu hlijem selgub) tõepõhja all pole. Samas pole ma aga kaugeltki veendunud, et pärast selle «lausa rabava» kõlaka kuulmist jooksed veelgi rabavama kiirusega plaadipoodi Tema plaati ostma. .. Kui ei osta — tähendab, kodanliku, massimõjutuse mehhanismid sinu peal ei käivitunud! Seda võib muidugi ka mõista, sest õnneks puudub kõmukära võimendav ajakirjandus.
Tema kontserdid on hoopis midagi muud. Nendele joosti tormi (õigem oleks öelda: seisti sadu meetreid järjekordi — kelle ajast, jäägu teiste uurida!), saalid puupüsti täis, aplaus tugev, kohati tormiline. Aga küllalt suur protsent tormijooksjaid lahkus kontserdilt lausa rusutult, sest nägemata-kuulmata jäi selline Tema, kellest aher mõistus kuulujuttude abil toitus. Taoliste jaoks ei oma Tema laulud olulist tähtsust, eraelu aga küll. Just nemad plaksutasid peod punaseks pärast laulu «INIMESED ...»
Aga need, kes tundsid laulu esituse ajal oma palgeil häbipunetust ning pärast pala lõppemist ei julenud tõsta pilku oma naabritele, said aru, et osa staarikultuse kuldrüüst kisti puruks nende oma silme all, et nende ees laval seisab lihtsalt naine, naine, kes laulab, kes vananeb võrdselt teistega, kes vajab aasta-aastalt rohkem armastust, kuid keda inimesed sõnadetules armutult põletavad.
«Miks huvitab teid see, kellega jagan oma leiba, keda ootan pimedal ööl, kellega koos lähen välja,... miks, inimesed, ei saa mina olla see, kes olen?»
See oli siiras palve, mis lausa põletas oma näkkupaisatud tõega. See tõde paisati näkku aga tuhandetele inimestele, kes olid tulnud Teda imetlema . .. Täpselt ja väga valusalt oskab Ta tabada!
Kas polnud valusalt täpno löök ka see, et imalmagusas reklaamikeldris end monitorlekraanilt imetlevate kaubandus- ja äriinimeste eliitsummas, puterdava «Tornaado» ja diletantliku «Kristjani» vahele paigutati laulma Tema?! Ja nagu kogemata oli selleks puhuks valitud «Olekõrreke» (tobe ja lihtne laul, mõeldud just nendele «Pepsit» imevatele juuksekuhilatele, kelle ajukoort millegagi kahjustada el suudeta. Jah, aga ärge unustage ka vanasõna uppujast, kes haaravat ... jne. Kus peltub kõrreke, millest televaataja võiks kinni haarata, et suudaks oma maitse Raekoja platsi keldrist kõrgemale tõsta?)
Muide, el tohi pahaks panna, et «Olekõrrekese» taolisi laulukesi kontserdil enamgi oli. Need jõuavad ju massidesse ja neid ka lauldakse. Vähe usutav, et sünnipäevalauas (viisakalt öeldud — eks?) keegi julgeks üles võtta «Inimesed», «Shakespeare’l soneti» või mõne teise aju ning hinge vapustava Tema loodud laulu.
Ja kui staarilt nõutakse, et ta peab olema kergesti seeditava kunsti tegija, siis ta seda ka on... teatud piirini muldugi!
Sügavama mõtte poole püüeldes tõi ka Tema oma kontserdisse laulu «mitte küll suurelt lauljalt, vaid suurelt inimeselt, oma ajastu ja rahva pojalt» (Tema tekst) Vladimir Võssotskilt. Võssotski ei olnud staar, ei olnud ka silmapaistva häälega laulja, kuid ta oli... iidol. Lootes iidoli mõtteid laulda, avada nn. teine plaan, mis estraadimuusikas puudub, libastus Ta silmanähtavalt. Teise plaani avamine on näitlejameisterlikkuse alus, seda avavad edukalt paljud nimekad folk- ja rockmuusikud, kuid estraadimuusikas puudub vajadus teise plaani järele. Ka kontserdil sai estraadiharjumus (raske öelda, kas publiku- või Temapoolne) seljavõidu ning rikkalik alltekst jäigi säravate eesriiete taha. Kas sellest saadi aru? Aplaus oli igatahes tormiline, kuigi tormi võis tingida ka mälestus kustunud iidolist.
Staarile andestatakse palju, ka meie peame seda tegema. Kontserdi alguses antud lubadus teiste heliloojate laule eraldi teadustada — ülejäänud helilooming kuulub kasti «mina ise» — ununes kontserdi lõpus nõlakepl väel, kui Ta jõudis Raimonds Paulsi «Lisalauluni» (no püüdke tõlkida täht-tähelt «Песня на bis»! Ka Paulsi «Vanad kellad» vasardasid veel järelejätmatult kaasa, kui hakkasin kahtlema, kas peale Paulsi veel mõni teinegi autor unustati välja hõikamata. Mis tähtsust sellel, las kõik läheb ühte katlasse «mina ise»!
Kõigest sellest poleks vast midagi, sest üligenlaalsus (luua palju väga häid viise, osalt ka sõnu, neid suurepäraselt laulda ja lavastada) kuulub staari endastmõistetavate omaduste hulka, aga mina seda ei usu, sest tegelikus looduses taolisi ülleksemplare ju pole! (Ka geniaalne Chaplin justkui kirjutas ise muusika oma filmidele, pärast aga selgus, et muusika oli varastatud. Filmid ise on aga jäänud kino kullafondi.)
Seepärast mõjus kontserdi alguses välja öeldu: «Te teate, et ma olen teiega aus, ma teen oma tööd südamega ja kui ma suudan teile midagi pakkuda, mis jääb ka tele südamesse, olen ma õnnelik!» kontserdi lõppedes pisut nagu loosunglikult, just selliselt, et tehke aga nägu, nagu te pettusest aru saada ei tohiks!
Aga milleks kahmata veel võõraste loorberite järele, kui ise oled nendega niigi üle puistatud?
Keegi ei saa eitada Tema näitlejameisterlikkust, musikaalsust (see, et hääl mõnikord — ka seekord Tallinnas — alt veab, ei kuulu siia), sugestiivset ja hingestatud esitust, ergast mõistust tekstide (kas mitte ka mõnede kõmujuttude?) väljamõtlemisel ja igati GITIS-e diplomit väärivat lavastajakätt.
Taolist kontsert-lavastust, kus iga asi (ka valgus) täpipealt paigas oli, põle ma varemalt meie linnas (vabandust, ka väljaspool) näinud. Naissoo esindajad võivad kadestada Tema moeloojat Zaitsevit, kes ka suuremaid ja paksemaid figuure valge riidega kattes saali jaoks õhkõrna pildi saavutab. Võib rääkida kontserdi heast tempost (seda tuli hoida aga vastuvõtmata lillede arvel), kõrgetasemelisest saateansamblist, mis kusagil ei püüdnud Teda ületada nii võimenduse kui dünaamikaga. Aga eraldi peab rääkima heli- ja valgusrežissuurist. Esimene neist oli sedavõrd täiuslik, et paljud elavad tänaseni teadmises: terve kontsert oli fonogrammilt. See oli aga kahe mehe pidev manipuleerimine kümnete mikseritega, pidev kontroll, mis ei lubanud end hetkekski lõdvaks lasta ka helipuldi taga, abiks muidugi tipptehnika.
Seda, et meeleolu ja värv ning värvid ka omavahel sobiksid, pole meil ükski lavastaja usaldanud valgustajalt nõudma hakata... Ja äkki — Tema kontserdil on kõik nii paigas kui paigas olla saab! Loodan väga, et valgusemehed sellest mõõtu võtta suudaksid.
See oli kolmas ko** Teda kontserdilaval kuulsinnägin. Avastasin enda jaoks pisut, õige pisut teistsuguse Pugatšova, kes võrreldes eelmiste kohtumistega oli meeldivam. Puht isiklikku maitset dikteerides oleksin kava lühendanud tobedate laulukeste arvelt tunni piirimaile ja ... ja olekski minu tarkus otsas!
Kõigile neile, kes seekord ei saanud või oma lühinägelikkusest ei tahtnud kontserdile minna, ütleksin edasi Jaak Joala sõnad: «Seda peab nägema, kuidas Alla töötab (töö = esinemine). Ta ei säästa end ega kedagi teist enda ümber. Ja nii ainult peabki!»
Sellise tööga, ainult tööga, millesse on segatud rohkem kui 1% annet, sünnib kunstiime. Tema kontserdil sain ka mina selle ime osaliseks. Vead kerkisid pinnale alles hilisema mõttetegevuse tulemusena, üldmuljet nad segada ei suuda.
Seistes Temast sammu kaugusel Linnahalli koridoris ei tahtnud ma purustada oma küsimustega seda Allat, kes andis oma südame saalile, ei tahtnud Teda tülitada, sest imelooja peab jääma meie jaoks selleks, kes ta on laval.
King lõpetada tahaksin oma pöördumata pöördumise Alla Borissovna poole kaitsesoneti vormis, mille autoriks on suur Shakespeare.
On parem olla halb kui halvaks peetud
ja kergem teada ennast eksivat
kui saada teiste kohtu ette veetud,
süüks arvatav, kuid sündimata patt.
Sest teiste sohipilgud mind ei paita,
kui välja lööb mu vere mänglev uhk!
Mis hea näib mulle, seda kurjaks laita
võib iga mitmekordselt kurjem nuhk.
Et, olen mis ma olen, nende reeglid
ei kõlba minu süüde mõõdupuuks:
ei jää ju raisus mõtte kõverpeeglid
mu sirgust kujundades loomutruuks!
See keelepeks peab üldist pahet silmas,
et kurjal võim on kurjade maailmas.
Olavi Pihlamägi
ПЕРЕВОД
«Разрешите побеспокоить, Алла Борисовна?»
Увы, я не произнёс этой просьбы, хотя стоял всего в шаге от Нее, объекта моих многочисленных вопросов. Концерт в Городском зале — один из двенадцати, которые Алла Пугачёва дала в Таллине, — только что закончился. Часть беспокойной публики уже стремглав неслась к трамвайным и автобусным остановкам; другая часть — более терпеливая и фанатичная — аплодировала, пытаясь хлопками вернуть своего кумира на сцену, несмотря на погасшие огни рампы.
Я поднялся на этаж артистических гримёрных одновременно с Ней: я — из зала, всё ещё во власти пережитых эмоций и невыразимо приятного ощущения; Она — со сцены, какая то увядшая, выжатая, с огромной усталостью в глазах и во всём облике. Мне показалось, что на её щеках проступает лихорадочный румянец, всё же видимый под искусным макияжем. В руке — лишь одна гвоздика со сломанным стеблем. Она бросила беглый, слегка усталый взгляд на тех, кто выстроился вдоль пути к её гримёрной; к счастью, охотников за автографами здесь не было. Попыталась улыбнуться — или эта улыбка была обращена внутрь, была улыбкой удовлетворения? — и уже исчезла в своей комнате.
Через некоторое время личные помощники внесли часть цветочного урожая концерта — на каждом концерте по три четыре больших охапки — и в её гримёрную. Затем её оставили одну среди цветов и подарков. Началось расслабление — или, если выразиться поэтичнее, возвращение. Невозможно проникнуть в изгибы её психики или наблюдать их, но внешне это казалось долгим и требующим времени занятием. Единственными спутниками были крепкий кофе, рюмка… и сигареты. «Marlboro» — говорят, они наименее вредны для голоса. И, разумеется, одиночество, большое одиночество, в котором возвращается частичка того, что за полтора часа было отдано людям.
Городской зал уже выпустил публику в вечерние сумерки. Около сотни самых страстных поклонников взобрались на парапет, чтобы увидеть Её, ту другую, о которой так много говорят и знают… Неужели она действительно такая?
Музыканты аккомпанирующего ансамбля садятся в автобус, машут кокетливым девушкам; кто то порасторопнее даже сверкает из под усов сияющей улыбкой — и, если очень захотеть, знакомство завязывается быстро.
В Городском зале гасят свет, и только чёрная «Волга» у служебного входа выдаёт, что Она ещё не ушла.
И вдруг на притихшем этаже раздаются робкие, глухие звуки фортепиано; слегка хрипловатый голос, пропевая «ла ла ла», ищет нужную высоту, как то неожиданно устаёт и затихает. Неуверенный палец ещё немного бродит по клавишам, затем с грохотом опускается крышка рояля — и в коридор выходит Она. Но это уже совсем другая Она: уверенная в себе, замкнутая, с гордо поднятой головой и взглядом, устремлённым куда то вперёд. На плечах мягкий бархатный плед; она направляется к ожидающей машине.
«Да, вот я! Смотрите на меня, судите! Но сейчас я для вас закрыта. Сейчас я не ваша вульгарная Аллочка из слухов и не великая певица Алла Пугачёва, а Алла Борисовна, к которой нельзя купить билет. Для этого нужен ключ — не обязательно золотой, — и получают его лишь очень немногие!»
Я успеваю только подумать об этом, как вижу, будто вокруг неё вспыхнул золотой нимб. Господи, неужели и на меня культ Её поклонения подействовал так сильно, что в моём воображении она всегда ходит в сиянии? Увы, это оказался свет фар автомобиля, сдававшего назад к служебной лестнице.
Проглотив короткий испуг от собственных галлюцинаций и убедившись, что всё ещё стою на обеих ногах, я тут же ловлю себя на мысли: не порождают ли именно проявления культа вокруг звезды слишком многое неестественное, чем обычный смертный обычно позволяет себя обманывать…
Она — единственная из наших певиц настоящая звезда, которая вот уже пять лет — именно столько, согласно анкетам, её считают лучшей певицей Советской страны, — прекрасно справляется с этой странной двойной ролью.
Звезда — это не человек, недоступный и далёкий в своей частной жизни, в своих капризах и странностях; именно об этом массы «знают» больше всего и об этом распространяются самые фантастические слухи. В то же время в своём искусстве звезда должна быть для масс понятной до самых корней, съедобной и легко проглатываемой.
У буржуазного культа звёзд гораздо больше социальных и философских подоплёк. В данном случае достаточно и меньшего — иначе мы попросту можем промахнуться!
Я убеждён, что почти каждый из нас слышал какие нибудь рассказы о Ней, у которых, как впоследствии выясняется, нет под собой реальной основы. Но я далеко не уверен, что после такой «прямо-таки потрясающей» сплетни ты с ещё более потрясающей скоростью побежишь в магазин пластинок покупать её диск… Если не побежишь — значит, буржуазные механизмы массового воздействия на тебе не сработали! Это, конечно, можно понять: к счастью, у нас нет прессы, раздувающей шум вокруг скандалов.
Её концерты — совсем другое дело. На них шли штурмом — точнее сказать, стояли в очередях длиной в сотни метров; чьё время при этом тратилось, пусть изучают другие! Залы были набиты до отказа, аплодисменты — сильные, местами бурные. Но довольно значительный процент шедших на приступ уходил с концерта едва ли не подавленным: они не увидели и не услышали ту Её, которой питался их скудный разум через слухи. Для таких людей её песни не имеют существенного значения, зато существенна частная жизнь. Именно они хлопали до красноты ладоней после песни «ЛЮДИ…».
Но те, кто во время исполнения этой песни чувствовал на щеках жар стыда и после её окончания не осмеливался поднять глаза на соседей, поняли: часть золотого облачения культа звезды была разорвана на их глазах; перед ними на сцене стояла просто женщина — женщина, которая поёт, стареет наравне с другими, с каждым годом нуждается во всё большей любви, но которую люди беспощадно сжигают в огне слов.
«Какое дело вам, с кем хлеб делю я пополам, кого я тёмной ночью жду, с кем куда иду… Почему, люди, я не могу быть той, кто я есть?»
Это была искренняя просьба, обжигавшая прямо брошенной в лицо правдой. Но эта правда была брошена в лицо тысячам людей, пришедшим Ею восхищаться… Она умеет попадать точно — и очень больно!
Разве не таким же болезненно точным ударом стало то, что в приторно сладком рекламном подвале, среди элитной толпы торговцев и бизнесменов, любующихся собой на экране монитора, между невнятным «Торнадо» и дилетантским «Кристианом» петь поставили Её?! И будто случайно для этого случая выбрали «Соломинку» — глупенькую и простую песню, предназначенную как раз для тех копен волос, сосущих «Пепси», чью кору головного мозга уже ничем не повредить. Да, но не забывайте и пословицу об утопающем, который хватается… и так далее. Где же та соломинка, за которую телезритель мог бы ухватиться, чтобы поднять свой вкус выше подвала на Ратушной площади?
Кстати, не следует осуждать, что на концерте было ещё больше песенок вроде «Соломинки». Они ведь доходят до масс, их и поют. Маловероятно, что за праздничным столом — вежливо говоря, верно? — кто то осмелился бы затянуть «Люди», «Сонет Шекспира» или другую созданную Ею песню, потрясающую разум и душу.
И если от звезды требуют, чтобы она создавала легко усваиваемое искусство, она это и делает… разумеется, до определённого предела!
Стремясь к более глубокой мысли, Она включила в концерт песню Владимира Высоцкого — «не от великого певца, а от великого человека, сына своей эпохи и своего народа» (её слова). Высоцкий не был звездой, не был певцом с выдающимся голосом, но он был… идолом. Пытаясь спеть мысли идола, открыть так называемый второй план, которого нет в эстрадной музыке, Она заметно поскользнулась. Раскрытие второго плана — основа актёрского мастерства; его успешно раскрывают многие известные фолк и рок музыканты, но в эстрадной музыке потребности во втором плане нет. На концерте эстрадная привычка — трудно сказать, была ли это привычка публики или Её самой, — взяла верх, и богатый подтекст остался за блестящими занавесями. Поняли ли это? Аплодисменты, во всяком случае, были бурными, хотя бурю могло вызвать и воспоминание о погасшем идоле.
Звезде многое прощают, и мы должны поступать так же. В начале концерта Она пообещала отдельно объявлять песни других композиторов — остальное творчество, значит, относится к категории «я сама». Но к концу концерта обещание по какой то неведомой причине забылось, когда она дошла до «Песни на бис» Раймонда Паулса. Ну попробуйте перевести дословно «Песня на бис»! «Старинные часы» Паулса ещё настойчиво отбивали время, когда я начал сомневаться: не забыли ли объявить ещё какого нибудь автора, кроме Паулса. Да какая разница — пусть всё идёт в один котёл под названием «я сама»!
Возможно, во всём этом не было бы ничего страшного: сверхгениальность — сочинять много очень хороших мелодий, а отчасти и слов, превосходно их петь и ставить — относится к якобы само собой разумеющимся свойствам звезды. Но я в это не верю, потому что в реальной природе таких суперэкземпляров не бывает! Даже гениальный Чаплин будто бы сам писал музыку к своим фильмам, а потом выяснилось, что музыка была украдена. Сами же фильмы остались в золотом фонде кино.
Поэтому сказанное в начале концерта: «Вы знаете, что я с вами честна, я делаю своё дело с сердцем, и если сумею предложить вам что то, что останется и в вашем сердце, я буду счастлива!» — к концу концерта прозвучало немного лозунгово; примерно так: делайте вид, будто не должны понимать, что вас обманывают!
Но зачем ещё хвататься за чужие лавры, когда тебя и без того ими осыпают?
Никто не может отрицать её актёрского мастерства, музыкальности — то, что голос иногда, в том числе и на этот раз в Таллине, подводит, сюда не относится, — внушающей силы и одухотворённости исполнения, живого ума в придумывании текстов, а быть может, и некоторых слухов, а также режиссёрской руки, вполне достойной диплома ГИТИСа.
Такой концерт спектакль, где всё — в том числе свет — было точно на своём месте, я раньше не видел в нашем городе, простите, и за его пределами. Представительницы женского пола могут позавидовать её модельеру Зайцеву: покрывая даже более крупные и полные фигуры белой тканью, он добивается для зала воздушного образа. Можно говорить о хорошем темпе концерта — хотя его, вероятно, приходилось поддерживать за счёт отказа от приёма цветов; о высоком уровне аккомпанирующего ансамбля, который нигде не пытался превзойти Её ни громкостью усиления, ни динамикой. Но отдельно надо сказать о звуковой и световой режиссуре. Первая была столь совершенна, что многие до сих пор живут в уверенности: весь концерт шёл под фонограмму. На самом деле это была непрерывная работа двух человек с десятками микшеров, постоянный контроль, не позволявший расслабиться ни на миг даже за звуковым пультом, — разумеется, при помощи первоклассной техники.
Ни один наш режиссёр до сих пор не доверял осветителю требовать, чтобы настроение и цвет, а также сами цвета между собой сочетались… И вдруг — на её концерте всё на месте настолько, насколько вообще может быть на месте! Очень надеюсь, что художники по свету сумеют взять с этого пример.
Это был третий раз, когда я слышал и видел Её на концертной сцене. Я открыл для себя немного, совсем немного другую Пугачёву — более приятную по сравнению с предыдущими встречами. Диктуя чисто личный вкус, я сократил бы программу за счёт глупеньких песенок примерно до часа и… и на этом моя мудрость заканчивается!
Всем тем, кто на этот раз не смог или по своей недальновидности не захотел пойти на концерт, я передал бы слова Яака Йоалы: «Это надо видеть — как работает Алла. Она не щадит ни себя, ни кого либо другого вокруг себя. И только так и надо!»
Такой работой, только работой, в которую примешано более одного процента таланта, рождается чудо искусства. На её концерте и я стал причастен к этому чуду. Ошибки всплыли на поверхность лишь в результате последующих размышлений; общего впечатления они испортить не могут.
Стоя в шаге от Нее в коридоре Городского зала, я не хотел своими вопросами разрушить ту Аллу, которая отдала своё сердце залу. Не хотел её тревожить, потому что творец чуда должен оставаться для нас тем, кем он является на сцене.
И закончить я хотел бы своё несостоявшееся обращение к Алле Борисовне сонетом защитой, автором которого является великий Шекспир:
Уж лучше злым прослыть, чем злым считаться,
И легче самому ошибку знать,
Чем чуждому суду подвергаться,
В вину себе вменяя небывшую вину.
Мне не милы чужие взгляды косо,
Когда играет в жилах гордый жар;
То, что мне кажется добром, любой доносчик
Способен объявить как зло и как кошмар.
Пусть я таков, каков я есть: их нормы
Не годятся мерой для моей вины;
Ведь кривые зеркала испорченной мысли
Не могут верно передать моей прямизны.
Пусть злословие имеет в виду общий порок:
Над злыми в этом мире властвует злой рок.
Олави Пихламяги
Tallina polütechnik. — Таллин, Эстония, 1981. — 25 сентября (№ 25)
|
|
|
|
