|
Рабочая смена (Минск) 11-84
«Пришла и говорю...»
В рубрику «Камертон» часто приходят письма с просьбой рассказать «о моей любимой певице Алле Пугачевой». За последние десять лет в нашей прессе информации о ней накопилось столько, что она вполне могла бы удовлетворить интерес даже самого любопытного почитателя ее таланта. Но, учитывая то, что большинству авторов писем еще пару лет назад — в силу их возраста — многие публикации были просто недоступны, а наиболее полное представление об этой замечательной певице можно получить, проследив весь ее творческий путь, мы и подготовили по материалам печати (как это было сделано ранее об актере и певце Владимире Высоцком в № 3 за 1982 год) этот рассказ, состоящий из двух частей: «Монолог певицы» и «И это все — о ней...»
Для начала — краткая справка. Алла Пугачева закончила 8 классов московской школы, затем — музыкальное училище имени Ипполитова-Иванова в 1969 году и Государственный институт театрального искусства — в 1984 году. Выступать начала в 16 лет — дебютировала на Всесоюзном радио с песней «Робот». В 1974 году стала лауреатом Всесоюзного конкурса артистов эстрады («Посидим, поокаем»). В 1973 году на фестивале «Золотой Орфей» в Болгарии ей был присужден приз за исполнение песни «Арлекино». В 1978 году на традиционном фестивале в Сопоте она получила «Гран-При», выступив с песней «Все могут короли...»
А. НИКИТИНА
«Пришла и говорю...»
Монолог певицы
«Я родилась и выросла на Крестьянской заставе в Москве, в большом дворе, который сейчас уже трудно найти. Мы жили все — мальчики и девочки — одной большой семьей. Вместе пели, вместе танцевали, вместе слушали песни. В школе и после нее я слыла устроительницей вечеров самодеятельности. Я всем помогала, и мне помогали, и в певицы меня отдали, взяв за руку и усадив в очередь на прослушивание в один из ансамблей. В меня почему-то верили. А верить было почти не во что. Я была немощная, тоненькая, такой худосочный подросток. Выходила перед занавесом и начинала петь вдруг что-нибудь вроде: «Зачем вы ждете от меня улыбки и смеха!». Я сама сочиняла эти слова, бросала их в зал и, самое удивительное,— получала ответ. Еще тогда мне казалось, что вот этот отклик — самый скромный, самый тихий — и есть то, что мне нужно более всего. Я думаю так и теперь. И отсюда желание открыть свои чувства, мысли публике, завязать с ней диалог». ("Кругозор", № 4, 1978)
«— Алла, вы помните «Робота»?»
— Еще бы! Это такая ироническая песенка, и, наверное, сейчас я пела бы ее с улыбкой... А тогда пела, как настоящую человеческую трагедию: «Робот, ты же был человеком!». И было это настолько серьезно, что я плакала во время исполнения. Добрейший Валентин Иванович (В. И. Козлов — главный редактор отдела сатиры и юмора Гостелерадио СССР в то время) до того растрогался, что вскоре пригласил меня на «Устный выпуск» в Министерство просвещения РСФСР — мою первую в жизни публичную встречу со слушателями. На эти выпуски брали самых сильных исполнителей, таких, например, как Марк Бернес. А выглядела я, надо сказать, не ахти как — типичная студентка. Вы помните эстрадную моду тех времен! Блестки, люрекс, платья с открытой спиной. Самый шик — красные лаковые сапоги. И вдруг вместо этой красоты и сияния является...
— Гадкий утенок!
— Приблизительно. Во всяком случае, когда шла на сцену, случайно услышала, как Никита Богословский говорил Валентину Козлову: «Да ты спятил, погляди, кого ты привел — она не знает даже, куда руки девать. Провал, провал...». Как ни странно, меня проводили дружными аплодисментами.
А дальше я записала еще пару песен на радио, выступила с «Роботом» по телевидению. А потом почувствовала: не тяну. И ушла из большой эстрады. Думала — на время, а оказалось — на долгие годы». ("Крокодил", № 7, 1984)
«Мало, очень мало лишь спеть песню. Голос, музыка — это лишь часть исполнительского ритуала. Вспомните старинные русские обрядовые песни. Ведь там и танец, и изображение. Недаром говорят, что песню можно записать на пластинку, но нельзя записать в нотных знаках. Что-то есть еще между нотами. Есть элементы импровизации по уже продуманной канве...
Десять лет я искала такую песню. Мою песню. Со времен циркового училища у меня была тяга к песне с комическим поворотом, с жонглированием и «глотанием шарика», к песне, позволяющей наполнить себя болью и насмешкой, иронией и печалью. «Арлекино» Эмила Димитрова был вещью забытой, вышедшей из моды. Но с того момента, как я уселась рядом с аранжировщиком и автором русского перевода и стала обсуждать с ними «постановочный» план песни, с того момента «Арлекино» с его лоскутным костюмом и маской на лице не отпускал меня ни на миг. Куда бы я ни шла, я постоянно чувствовала его присутствие, как чувствуешь на себе взгляд висящего на стене портрета.
Мне захотелось, чтобы героем стал не традиционный слуга-шут, а клоун. Отсюда элементы цирковой музыки в аранжировке. Не той легкой, вальсирующей, под которую водят собачек, а парадной, праздничной, когда на манеж выходит артист. Мой Арлекино — волшебник, творец смеха, и этот смех — единственная ему награда... В этом смехе я пыталась изобразить зрителей разных возрастов и различного социального положения. У меня этот смех был «найден» за шесть лет до этого и «лежал про запас». Этот смех передает и душевное состояние Арлекино. В нем отказ подчиниться горькой правде жизни, и удовольствие от того, что именно этот дурацкий смех делает его похожим на богачей. Ведь шут только тогда роднится умом с богачами, когда звенят его бубенчики дурака». ("Культура и жизнь", № 12, 1979).
«...Если бы «гадкому утенку» в очках, с длинной рыжей косой, из 496-й московской школы предсказали, что все это будет с ней, то она бы смеялась до упаду...» (М. Шпагин. "Такие разные встречи")
«Было все, о чем может мечтать артист... А ночью в гостиничном номере звонил телефон, стоял густой запах цветов. Я же сидела с ощущением, будто меня провожают на пенсию... Вот тогда-то и возник передо мной этот очень серьезный вопрос: что же это — начало или яркий, но финал!» ("Театр", № 3, 1984)
«Человек, который хочет петь с эстрады, должен приготовиться к великому труду. 20 песен за один вечер — 20 разных спектаклей. Может быть, 20 разных жизней, прожитых на пределе, потому что мелочные истории зрителю не нужны. В каждую песню мне хочется вложить все свои силы... Пластика, костюм, свет, мизансцена в значительной степени помогают мне найти контакт со зрителями. Но это не самоцель. Работать приходится с разной аудиторией. Иногда очень хочется, чтоб тебя поняли даже те, кому в силу объективных причин трудно это сделать. Помню почти фантастический случай. Мне пришлось выступать на одном мероприятии перед аудиторией в три тысячи человек, от рождения лишенных речи и слуха. Вначале меня озадачило само предложение выступить здесь, но потом я решилась, и у меня установился полный контакт со зрителем. Потом, с помощью переводчика — специалиста по языку глухонемых — у нас завязалась беседа, и я узнала, что они не только отлично понимают мои песни, но давно следят за моими выступлениями по телевидению. Они воспринимают не столько музыку, сколько пластику». ("Клуб и художественная самодеятельность", № 11, 1980)
«Когда я пою, собираются совершенно разные люди, разного возраста, разного культурного уровня. Я стараюсь передать им свои радости и тревоги, заразить их своим мироощущением. В конце программы они становятся моими единомышленниками. Не знаю ни одного исполнителя, который завоевал бы популярность, идя на поводу у своих слушателей». ("Музыкальная жизнь", № 16, 1984)
«...Самое смешное желание — это желание нравиться всем. Так утверждал еще Гёте... Если я знаю, что в зале те, кто меня не принимает, пою для них. Стараюсь достучаться». ("Комсомольская правда", 28 августа 1983)
«В «Олимпии» в какой-то момент я вдруг обратила внимание, что все как-то неестественно спокойны. Даже пыталась нагнать волнение: «Товарищи, товарищи, мы же сейчас в самой «Олимпии» выступать будем!» Наверное, мы просто перегорели, как это бывает перед экзаменом. И знаете, что помогло! Уже перед самым выходом зазвучал по трансляции Первый концерт Чайковского. Видно, так нас хотели поддержать. Тут уж заволновались, поняли, насколько мы не одни. Но больше всех нервничал сам Жан-Поль Борис. «Мы можем понять русский балет или цирк, но эстрадная певица с сольным концертом!! — стращали его коллеги.— Нет, ты определенно рехнулся, Жан-Поль». Бедняга даже не подошел ко мне перед концертом. Мсье Борис прятался в дальних кулисах и заглатывал лошадиные дозы успокоительного.
Да, концерт был непростым. Ведь собралась не обычная парижская публика, а те, кто крутит машину шоу-бизнеса: менеджеры, продюсеры, пресса, критики, напыщенные снобы эстрады.
...Вместо запланированных полутора часов концерт продолжался около трех. Не отпускали. Жан-Поль Борис... под конец концерта он, счастливый, будто ему самому кричали «браво», выбрался из своего укрытия и, показав мне из-за кулис два больших пальца, отбил несколько «па» цыганочки. Встречал с шампанским и букетом фиалок с Елисейских полей». ("Крокодил", № 7, 1984)
«Я очень ценю кинематограф, грамзапись, но сцене эстрадной, подмосткам отдаю предпочтение. Я люблю мир театра. Люблю цветные фонари, люблю занавес, люблю зал, который медленно наполняется публикой, и, наконец, страшные минуты перед спектаклем, когда хочется, как школьнице, чтобы все сразу началось и сразу, побыстрее кончилось... Я не ищу своего зрителя в зале. Публика для меня неделима. Я никогда не забываю, что каждая песня — это не количество хлопков, а количество глаз, которые на тебя смотрят, и еще — тишина, которую ты слышишь сама отчетливо. И тогда чувствуешь эхо своего голоса, труда, естества души». ("Кругозор", № 4, 1978)
«Известно, что в искусстве коротких путей не бывает. Чтобы иметь право взойти на сценические подмостки, недостаточно научиться аккомпанировать себе на гитаре или сносно «подвывать» в микрофон. Надо прежде всего самому себе задать вопрос, в чем проявляется твоя гражданская, нравственная позиция. Хорошая песня, по-моему, не рождается от радости. Она возникает в минуты тревоги и беспокойства, и певец либо эмоционально заражает зрителя так, чтобы он почувствовал эту тревогу сердцем, либо поет в пустоту под шелест конфетных оберток». ("Клуб и художественная самодеятельность", № 11, 1980)
«У меня ощущение, что как только мысль о новой песне приходит в голову, я все время над ней работаю, она вынашивается, как ребенок. Разговариваю с поэтом и композитором на тему, которую задумала, которая мне нужна, не открывая карт, советуюсь, навожу, наигрываю мелодии. А потом это хаотическое движение мыслей, идей, мелодий вливается в одно русло — и песня рождается... Если я начинаю работать, не даю спуску ни себе, ни другим. Создание песни — процесс сложный. Иногда музыка переделывается, и текст. Надо иметь терпение. Наверное, со мной действительно трудно. Начинаю петь, чувствую, что не хватает в ней мелодического дыхания, прошу переделать — кому это приятно... Да и потом композиторы, может быть, боятся, что наши аранжировки исказят песню».
«Я начала писать музыку не для того, чтобы бросить вызов профессионалам, а потому, что в какой-то период мне понадобились песни определенного содержания, и вместо того, чтобы объяснять кому-то, что мне хотелось бы, я попробовала сочинять сама. Меня очень удивило, что мои опыты исторгли у некоторых композиторов вздох обиды. Я хочу их успокоить: у нас разные цели. Композиторы ищут свои песни для всех, а певец только для себя». ("Музыкальная жизнь", № 16, 1984)
«— Не тоскуете ли по Горбоносу!
— Случалось. Особенно, когда мне ставили его в пример. Не забывайте, что Горбонос успел выпустить под своим именем три песни для гиганта «Зеркало души», создать музыку к фильму «Женщина, которая поет». К слову сказать, Горбоносу легче было заключить договор с киностудией, чем впоследствии мне самой, и песни к фильму «Звёздное лето» я писала без договора. Он был заключен лишь после того, как на студии убедились, что моя музыка не уступает музыке Горбоноса». ("Клуб и художественная самодеятельность", № 11, 1980)
«Еще до съемок я написала несколько песен. Чтобы музыкальная редакция «Мосфильма» отнеслась к ним беспристрастнее, сказала, что будто их сочинил молодой композитор Борис Горбонос. «Что он, сам прийти не может!» — спрашивают. У меня целая легенда наготове: «Вот именно. Горбонос больной человек. Живёт в Люберцах. Страшный нелюдим». Чувствую — почти верят... Мчусь домой. Гримируюсь — усы, бакенбарды, очки и, естественно, мужской парик. Сажусь к роялю. Фотограф — мой знакомый — щёлкает затвором. Утром приношу на «Мосфильм» снимок: композитор Борис Горбонос за работой.
Песни понравились. В Горбоноса поверили. Потом я созналась, и, рядом с фамилией Александра Зацепина, написавшего к картине несколько песен, в титрах появилась моя. Больше того, мне поручили написать и новую музыку, я стала композитором фильма». (М. Шпагин. "Такие разные встречи")
«Без серьезной музыки не представляю себе и музыки эстрадной. Вот сейчас закончила работу над новой программой. Видите, чем вдохновлялась! Передо мной — кассеты с записями органных прелюдий Баха, Девятой симфонии Бетховена, хотя, наверное, легче живется тем, для кого классика не Бах и Бетховен, и даже не «Битлз», которые, кстати, тоже питались океаном мировой музыки. Я с детства дома жила в мире классики и... песен. Мне особенно близко творчество Бетховена, Рахманинова, Скрябина». ("Музыкальная жизнь", № 16, 1984)
«Мы обязаны раскрывать уже не только песню и себя, но и пропагандировать достигнутый новый музыкальный уровень. Знаете, какие сейчас есть музыканты! В нашем оркестре, к примеру, все с высшим образованием. Они играют Бетховена и Чайковского, но они играют еще и то, что стало именно эстрадной классикой, со всеми ее новыми гармониями, ритмами, ходами». ("Известия", 29 июля 1984)
«Любой человек, певец в том числе, должен постоянно совершенствоваться, меняться, ставить перед собой новые задачи... Мне кажется, я сейчас могу дать зрителю больше, чем раньше. Хотя кто знает, может быть, тем, кто видел меня раньше,— в другом репертуаре, в другой манере, больше повезло. Вдруг это уже никогда не повторится...» (М. Шпагин. "Такие разные встречи")
«Зрителя для меня характеризуют такие качества, как глубина чувств, эмоциональность, способность к сопереживанию. Меня интересует, изменилось ли что-нибудь в зрителе после концерта, и часто убеждаюсь, что это происходит. Бывает так, что после выступления ко мне приходят и говорят примерно так: я вас раньше терпеть не могла, а сейчас прошу за это прощения».
«Вы знаете, когда я иду по улице, меня узнают, и мне очень хорошо, я готова со всеми здороваться, каждому ответить. А на всякие глупости я просто не обращаю внимания. Хороших впечатлений все-таки больше. Пришла недавно на выставку в «Сокольники», увидел меня сторож, узнал и говорит: «Дай, Аллочка, я тебя поцелую. Спасибо за то, что деньги детям отдала...» Это он о тех 20 тысячах злотых, что я передала в фонд строительства Международного центра здоровья детей. Я думаю, что каждый бы отдал — всех денег все равно не заработать, а тут дети, у меня самой дочка, может, и еще будут...» ("Сельская молодежь", № 2, 1980)
«Все мои прежние программы были не похожи. Одна, я считаю, получилась уж очень эксцентричной, что ли,— сплошной гротеск. В другой пыталась донести слово, а музыку приглушала. «Монологи певицы», с которыми выступала еще недавно, воспевали лирику и любовь... Но в этих программах я пряталась за образы, пела от лица своих героинь. Вроде бы и не я пою, в чем-то, может быть, мне и подобная, а в чем-то нет... И захотелось быть собой, без песен-масок. Программа «Пришла и говорю...» — моя исповедь. Меня, как всякого человека, волнует многое, и сама не из одноцветных чувств состою — поэтому песни подобрались такие разнотемные, разноголосые, может быть, иногда неоднозначные. Да, лирики, как и прежде, немало, повторяю какие-то из старых песен. Но тут же — песни патриотические, антивоенные, социальные — целый блок, которые и нельзя, думаю, «прилаживать» под придуманную героиню — только самой, от собственного лица и в полный голос можно петь». ("Советская Россия", 11 июля 1984)
«Появляются в жизни новые темы, происходят события в мире, и от них нельзя, никак нельзя оставаться в стороне... Надо петь о том, что именно следует защитить от ядерных убийц — детей, любовь, работу, смех, красоту, дружбу. Я хочу, чтоб люди видели жизнь красочно и за то оберегали ее». ("Известия", 29 июля 1984)
И это все о ней...
«Сегодня певица номер один — это Алла Пугачева. Разумеется, не все с этим согласны, будут голоса за других исполнителей... Фирма «Мелодия» уже несколько раз повторяла — и достаточно большими партиями, по несколько сот тысяч экземпляров — тиражи двойного альбома Пугачевой «Зеркало души». Но рынок все еще далек от насыщения: лишь только на прилавках появляется этот диск, немедленно выстраиваются очереди. Четырех миллионов альбомов явно не хватает на страну. Это редкий случай, когда пластинку приобретают все подряд — и интеллектуалы, интересующиеся Брамсом, Прокофьевым, Майлсом Девисом, и массовый любитель». (А. Петров. "Культура и жизнь", № 12, 1979)
«Пожалуй, именно к Пугачевой можно отнести понятие «звезда», которым мы достаточно неосторожно награждаем эстрадных певцов (сколько их было, обративших на себя внимание, но ставших заурядными исполнителями)... Если речь заходит о наших эстрадных певцах, тотчас же вспоминается имя Пугачевой. И не найдется человека, пусть равнодушного к эстраде, который не высказал бы своего суждения о ее песнях, о голосе, о манере держаться, в том числе о костюме и прическе. А возможно, вы и сами были участниками споров, или, превознося ее достоинства — голос, музыкальность, разностороннюю одаренность и ту раскованность, с которой она держится,— или доказывая, что она не поет, а кричит, что нравиться она может только длинноволосым юнцам, а лично вы считаете ее вульгарной». (И. Николаюк, Л. Яковлева. "Советская эстрада и цирк", № 1, 1980)
«Люблю Аллу Пугачеву, она очень даровита: красива, пластична, музыкальна, эксцентрична. Порой ей не хватает только одного — самоанализа». (Леонид Утесов. "Известия", 27 августа 1980)
«Шел концерт. И пела певица. Она пела о том, что прожито. И что пережито. И что еще предстоит пережить.
Шел концерт. И звучала песня.
И рассказывала о таком понятном. Но рвалась сквозь песню душа. И рождалась — судьба. Лишь только этой женщине назначенная. Со всей сладостью ее обретений. Во всей горечи ее потерь». (Э. Аграновская. "Молодежь Эстонии", 2 марта 1984)
«Я ненавижу Аллу Пугачеву. Конечно, не ее лично, а явление «Алла Пугачева», ту пошлость, беспардонность, которая расцвела на эстраде с ее появлением. Чего она хочет, чего добивается? А ведь добивается это видно и слышно, изо всех сил! Самое ужасное, что у этой певицы есть талант. Получается так: револьвер в руках у слабоумного или ребенка. И это-то и опасно. Мне хочется кричать: «Спасите!», или «Уймите!», или «Образумьте ее!..» Выход я нашла, вообще уже год выключаю радио, как только начинается эстрадная передача... Прошу не указывать адрес — меня заклюют». (Из письма Т. Николаевой. "Аврора", № 11, 1983)
«Достать билеты на концерт Пугачевой по сей день почти для всех неразрешимая проблема. Газета «Вечерняя Пермь» рассказывала: «Администрация цирка (где должен был состояться концерт Пугачевой) вынуждена была вчера обратиться за помощью в милицию, ибо началась такая давка, что треснули стекла в дверях. Если бы не прекратили продажу билетов, то могли бы быть даже жертвы».
«Популярность Пугачевой носит конфликтный характер, в чем-то раздражительный, тревожный, будирующий и публику, и актрису, имеющий для творчества певицы и свои явные плюсы, и свои вполне ощутимые минусы».
«На концертах ей нередко приходится прямо таки сражаться с залом. Помню ее вечер в Доме литераторов. Вышла, вернее, выбежала на сцену бравурно, весело, сверкают глаза, улыбка, развеваются волосы, платье, руки с привычной ловкостью держат микрофон, поправляют шнур от него, играют с копной кудрей... Гремит музыка. Но это антре наталкивается на вежливое молчание зала. Она поет песню за песней — в ответ жидкие хлопки, холодноватое выжидание. Контакт явно не налаживается. Положение трудное для любого исполнителя. Тогда Пугачева, как всегда активная и откровенная в своих взаимоотношениях с публикой, подходит к рампе: «Ну и трудно мне,— говорит она.— Глаза у вас, как лед. Но я должна вас победить, и я добьюсь этого». Она победила. Полностью. Безоговорочно. Ее не отпускали со сцены, гром аплодисментов сотрясал зал. Она пела, уходила за кулисы, снова возвращалась. Концерт продолжался и казалось, не будет ему конца».
«— Неужели она может так уж нравиться!?» — старый мхатовец с гневным осуждением смотрит на меня, а его поставленный голос буквально гремит.— Боже, сколько надрыва, крика, дешевки! Не понимаю...» (И. Василинина. "Театр", № 3, 1984)
На сцену вышла тоненькая женщина с белыми изломанными руками. Бледное лицо с живыми, встревоженными глазами причудливо оттеняют длинные рыжие волосы. Пластика соответствует остроритмизированной музыке, голос звучит резко, интонации неожиданны для слуха:
Я — шут,
Я — Арлекин,
Я — просто смех.
Актриса приблизилась к авансцене, рука поднялась к невидимой опоре и сложилась в локте, замерев в привычном жесте циркового мима. Глаза напряженно смотрят в зал... И звучит смех — грубый, хриплый, крикливый. А мы вдруг погружаемся в трагедию несвершившегося счастья, так и неузнанной радости победы. Алла Пугачева поет песни-баллады, Песни-молитвы, песни-памфлеты, зонги, заклинания, исповеди, в которых возникает множество подтекстов, широкий круг ассоциаций. Но все ее песни отмечены страстной, из сердца рвущейся трагедийностью. Она убеждает нас в необходимости внимания к каждому человеку — и маленькому, и великому». (Н. Смирнова. "Театр", № 2, 1978)
«События, предшествующие выступлениям Аллы Пугачевой в парижской «Олимпии», не предвещали ничего хорошего. Билетов на ее концерты было продано мало — что-то около семидесяти, это в зале-то, рассчитанном на две тысячи мест! Рекламы практически никакой, лишь маленький портрет-афиша над окошечком билетной кассы. Пошли слухи, что гастроли не состоятся... Впрочем, сначала была репетиция, на которой присутствовали самые строгие судьи — рабочие сцены, техники, билетеры — те, кто на своем веку повидал немало звезд. Буквально с первых же песен, спетых советской певицей, они стали союзниками, помощниками и поклонниками Пугачевой, их оценка была лаконичной — большой палец, поднятый вверх,— отлично, Молодец! И по беспроволочному телеграфу Париж узнал, что в «Олимпии» должно произойти событие...»
«ФРАНС-СУАР»: «В СССР, где за последние годы продано 100 миллионов ее пластинок, Алла Пугачева — звезда первой величины. Во Франции до настоящего времени она была неизвестна. Теперь этот пробел заполнен. Ей оказалось достаточно пробыть на сцене «Олимпии» два часа, чтобы войти в число наших звезд. Алла Пугачева — это счастье петь, как дышать...»
«ПАРИЗЬЕН ЛИБЕРЕ»: «Каждая исполненная ею песня — это своеобразный спектакль, главную роль в котором играет певица, великолепно сочетающая удивительно богатый по диапазону голос с незаурядным актерским дарованием».
«ЮМАНИТЕ»: «Алла Пугачева показала нам, что значит самый высокий класс международной эстрады. Не надо знать языка, чтобы вместе с ней пережить историю «Арлекино», которая является одной из самых удачных, самых сильных в репертуаре певицы, так же, как и «Беда» на стихи известного рано ушедшего из жизни советского поэта В. Высоцкого». (Т. Михайлова. "Музыкальная жизнь", № 19, 1982)
«В конце минувшего года известная советская эстрадная певица Алла Пугачева гастролировала в Италии. Римская газета «Мессаджеро» опубликовала материал своего корреспондента Фабрицио Дзампы, в котором он в целом положительно отзывается о концерте в столичном театре «Олимпико». где она исполнила около двадцати десен.
«Основное достоинство,— подчеркивает Ф. Дзампа,— заключается в тексте. Ярлык «поп» не имеет к ним никакого отношения, разве что в него вкладывается изначальный смысл «поп» от популярный, «народный». И действительно песни Пугачевой связаны с музыкальной традицией ее родины, есть в них что-то «казачье»... Голос же у нее, надо сказать, блестящий: мягкий и агрессивный, нежный и гротесковый, гибкий и необычайно послушный, допускающий самые неожиданные перепады... Выступая перед публикой, она не щадит своих сил, ее сценические возможности весьма велики...» ("Литературная газета", 26 января 1983)
«Итак, были концерты в Италии, и была новая, особая, итальянская публика. Концерты начинались в девять вечера, а время это неудобное, потому что в это же время открываются все кафе и бары... В девять часов в зале никого нет. Все готово, все одеты, нервно ходят и бродят за кулисами, но—никого нет! Ни души! Как выступать? Ну боже мой,— думает она.— Провал какой! Совсем никого! Что делать-то? Перед пустым залом петь? Позор... Нет, лучше сейчас на улицу побегу, буду вести, прямо за руку хватать и тащить. В этих отчаянных мыслях проходит минут десять, и четверть часа, и вот половина десятого, смотрит она в зал — и гора с плеч, крик облегчения: сидят! Ползала сидит или три четверти — неважно. Главное, что не маячит впереди ужас и позор выйти перед пустым залом... И гаснет свет, и начинается концерт с песни «Люди, люди, люди». А в конце, когда свет вспыхивает, зал-то полный! Когда они набежали? У них, оказывается, принято так — на половине концерта убегали они куда-то и приводили своих друзей, а некоторые только под конец и приходили, это у них самый высший шик такой, понимаете...» (А. Поликовский. "Ровесник", № 6, 1983)
«...Мало все-таки мы еще видели эстрадных программ, похожих на красочный спектакль. Но, думается, будь мы избалованы зрелищами, двухчасовое представление на арене спорткомплекса «Олимпийский» в Москве все равно показалось бы нам необычным... Вместо привычных простеньких подмостков с тремя ступеньками — грандиозная декорация, полуохватом вспыхивающая разнобликим светом. Бегут в клубах дыма пунктиры лазеров, мечется в перекрестных лучах балет человек в семьдесят... под куполом воздушные гимнасты. И все, как дирижерской палочке, подчиняется голосу певицы, голосу-любви, голосу-раздумью, голосу-буре, взрыву.
Программу эту певица назвала «Пришла и говорю...» Автор сценария, режиссер-постановщик (совместно с Вилем Головко) и исполнительница — Алла Пугачева». (Ю. Гладильщиков. "Советская Россия", 11 июля 1984)
«Перед концертом она ходит за кулисами вдоль сцены по темному огромному пространству, пронизанному сверху вниз натянутыми тросами, занавесами разной длины. На каком-то уступе на высоте двухэтажного дома стоят и лежат сотни две стульев. Она ходит, как заведенная, в своем широком белом балахоне, покачиваясь на ходу, может быть, даже постанывая, по идеально прямой линии взад и вперед. До конца, резкий оборот и обратно. В радиусе десяти метров никого нет — никто близко не подходит к ней, хотя она, кажется, и не видит никого в своем лунатическом предконцертном состоянии. Пугачева ходит, как измученный зубной болью человек перед дверью зубного кабинета,— вот-вот вызовут, и не отвертишься. Так лучше уж скорее. Но не зовут. Она нервически крутит кистями рук, шевелит пальцами, потом сжимает себе кисти — все идет, все идет — живой маятник. Пытка ожиданием...
...В ее уборной после концерта (она уже переоделась) висит на плечиках ее белый балахон, я подхожу поближе и рассматриваю. Он казался большим и широким, он сиял, а сейчас, как будто усохнув, висит, похудевший и потемневший, такой одушевленный, что кажется, что это сама душа хозяйки висит на плечиках, опустошенная работой». (А. Поликовский. "Ровесник", № 6, 1983)
«Адрес песен Пугачевой точен: это сердца и души миллионов ее современников и современниц, и вот в чем причина «пугачевомании». Ведь не каждому певцу дано стать музыкальным символом». (А. Петров. "Культура и жизнь", № 12, 1979)
Рабочая смена. — Минск, 1984. — № 11 (ноябрь)
Примечание архива сайта:
ПРИМЕЧАНИЕ 1. При сверке материала выявлена фактографическая ошибка — год окончания певицей ГИТИСа указан как 1984-й вместо подлинного 1981-го. Ошибка возникла из-за того, что в 1984 году на фоне премьеры нового шоу «Пришла и говорю» пресса вновь начала активно вспоминать её режиссерское образование.
|
|
|
|
