|
Музыкальная жизнь 16-84
Диалог о песне
РАДОСТИ И ТРЕВОГИ
НАШ КОРРЕСПОНДЕНТ НИНА ЗАВАДСКАЯ БЕСЕДУЕТ С ЗАСЛУЖЕННОЙ АРТИСТКОЙ РСФСР АЛЛОЙ ПУГАЧЕВОЙ
— Алла Борисовна! Почти десять лет тому назад, когда мы разговаривали на Солнечном Берегу в Болгарии, после вашей блистательной победы на фестивале «Золотой Орфей», вы сказали, что образ песни вам чаще всего подсказывает музыка. А сейчас чем вы руководствуетесь при выборе песни, чего ждете от нее?
— Для меня в песне существуют три главных компонента: прежде всего, пожалуй, характер ее героини. Хочу видеть в ней человека интересного, современного, ведь когда пою, я уже не Алла Пугачева, а эта самая героиня, перевоплощаюсь в нее. Затем, конечно, мысль, которую несет песня. Она должна быть понятной, но не легковесной, волновать многих и выражена должна быть доступным человеческим языком. Наконец, мелодическая основа. Был период, когда я стала уделять ей меньше внимания, главным для меня оказались психологическая сущность героини, события, о которых рассказывается в песне. Теперь же музыка снова приобретает все большее и большее значение.
— И часто ли вам удается находить песни, в которых удачно сочетаются все три компонента ? Ведь чем ярче, чем неповторимее, допустим, характер героини, тем уже круг исполнительниц, способных дать ему сценическую жизнь, а сейчас как-то не в моде писать на определенную индивидуальность...
— Да, в этом смысле мне сложнее формировать свой репертуар, чем многим певицам. Просто не знаю, что бы я делала, если бы сама не была музыкантом. Для Клавдии Ивановны Шульженко, например, сочиняли специально, а для меня... Вы правы, не принято сейчас, чтобы песня исполнялась лишь одним певцом. Кроме того, обычно авторская концепция более или менее легко принимается исполнителем, у меня же, к сожалению, редко совпадают взгляды с поэтами и композиторами, пишущими песни. И не потому, что я требую слишком многого, просто авторы обычно рассчитывают сразу на многих певцов, следовательно, несколько стирают индивидуальные черты...
— Но вот ведь Раймонд Паулс написал для вас несколько песен...
— Ни одной! И «Маэстро», и «Миллион роз», и «Песня на бис» уже существовали либо как инструментальная музыка, либо даже как песни с другим текстом. Раймонд прислал мне «Стрижей», но у них была своя прекрасная исполнительница. По счастью, на этой же кассете мы услышали инструментальный вариант будущей песни «Маэстро». Помню, мелодия сразу же захватила меня, легла «на голос», возник образ песни. Мы не виделись с Паулсом со времени конкурса артистов эстрады, который проходил в Москве в 1974 году. Мне показалось интересным снова встретиться с ним — на сцене.
— Если не ошибаюсь, значит, и «Песня на бис» написана на мелодию из фильма «Долгий путь в дюнах», который недавно вновь показывали по телевидению.
— Да, это была инструментальная музыка — лейттема фильма, замечательно аранжированная. Поэтический текст к ней создал Андрей Вознесенский, текст, позволивший мне сказать о том, что меня давно волновало. Сейчас, правда, я пою уже несколько иной вариант, подсказанный сценой, контактом со зрителями. Мне кажется, что песню эту можно петь вечно... Был у меня период, когда для меня писали вместе Александр Зацепин и Леонид Дербенев, затем пришла эта удача: Раймонд Паулс — Илья Резник, Раймонд Паулс — Андрей Вознесенский. Мне очень нравились песни М. Таривердиева, которые я пела в фильме «Ирония судьбы». Вот ведь странно, у Микаэла Таривердиева яркая индивидуальность, и вдруг такое везение — его авторское видение абсолютно совпало с моим. Правда, я тогда только еще искала свой стиль. Мне очень дорога «Не отрекаются, любя» Марка Минкова. Так хочется, чтобы была своя песня, чтобы в ней поэт и композитор стали единомышленниками, чтобы шли на то, что эту песню буду петь я одна. Но ведь для этого авторы должны знать меня, бывать на моих концертах, а не только видеть по телевидению...
— А как вы работаете над песней? Понимаю, что ответить на такой вопрос нелегко.
— Работа над песней? У меня ощущение, что как только мысль о новой песне приходит в голову, я все время над нею работаю, она вынашивается, как ребенок. Разговариваю с поэтом и композитором на тему, которую задумала, которая мне нужна, не открывая карт, советуюсь, навожу, наигрываю мелодии. А потом это хаотическое движение мыслей, идей, мелодий вливается в одно русло — и песня рождается...
— Почему же все-таки распадаются творческие связи? Считается, что у вас трудный характер, что с вами нелегко сотрудничать...
— Может быть. Если я начинаю работать, не даю спуску ни себе, ни другим. Создание песни — процесс сложный, многоступенчатый. Иногда и музыка переделывается, и текст. Надо иметь терпение. Наверное, со мной действительно трудно. Начинаю петь песню, чувствую, что не хватает в ней мелодического дыхания, прошу переделать — кому это приятно... Да и потом композиторы, может быть, боятся, что наши аранжировки исказят песню...
— Уж не стремитесь ли вы к тому, чтобы из каждой песни обязательно сделать шлягер?
— Нет, для меня совсем не обязательно, чтобы ее подхватили, запели другие. В разных театрах ставят разные пьесы? Можно любить Иосифа Кобзона, его гражданскую и лирическую тематику — это один театр. Есть Людмила Зыкина. Есть, наконец, Пугачева. Выбирайте, что вам ближе, что интереснее. Певец должен быть носителем своего мировоззрения, и песня нужна для самовыражения не только авторам, но и исполнителю.
— Вас, порой, упрекают в вульгарности некоторых ваших песенных героинь. Я, например, никак не могу понять вашей привязанности к песне «Уезжаю, мама». Вот уж там девчонка не только вульгарная, но и нагловатая. Думаю, под впечатлением таких песен и складывался тот искаженный образ Пугачевой, который нет, нет, да и мелькнет снова в какой-нибудь статье о вас.
— Сейчас, когда песня устоялась, я пою ее иначе. Моя героиня становится вульгарной от страха перед матерью, ее бравада — защитная реакция, а получив пощечину, она меняется совершенно. Мне хотелось показать путь, который проходит она от девчонки до женщины, защищающей свое право на счастье. Просто, когда вы были на концерте (пластинки вообще не в счет), программа еще только нащупывалась, ведь
сильные и слабые места песни не проверишь иначе, чем на зрителе. Конечно, ошибаться, рисковать перед большой аудиторией страшно, но что поделаешь — таков актерский удел. А сейчас программа так выстроилась, что я рискнула даже показать ее во МХАТе, для труппы. Счастлива, что за кулисы потом ко мне приходили такие замечательные артисты, как Ангелина Осиповна Степанова, Олег Николаевич Ефремов, поздравляли, говорили приятные слова. Наверное, они и не подозревали, что несколько минут я не могла запеть, так трепетала перед ними, сидящими в зале.
— А вообще, у вас есть кумиры в театре, на эстраде?
— Кумиры... Кумиры — те, кто не делил и не делит свою жизнь на просто жизнь й работу. Фаина Георгиевна Раневская — в драматическом театре, Майя Михайловна Плисецкая — в балете, Клавдия Ивановна Шульженко — на эстраде. Какие это яркие индивидуальности!..
— Дает ли вам что-нибудь общение с другими видами искусства, с театром, с живописью?
— То, что помогает, вдохновляет — беру. Но и в живописи меня больше всего интересует видение художника, его личность; в технике письма я мало разбираюсь: мазок, построение—для меня пустые слова. Плохой спектакль может меня расстроить так, что жить не хочется, а хороший... Я посмотрела, например, «Ричард III» с Михаилом Ульяновым в главной роли и написала новую песню...
— У вас есть дочь. Как мать, как человека, вас не могут не волновать проблемы мира, сохранения планеты для людей, для будущего. Почему вы почти ничего не говорите об этом в песне, с эстрады?
— Не могу позволить себе быть неубедительной. Я должна это сделать в своем образе, своими выразительными средствами. Иначе мне не поверят. А это не просто. Недавно предприняла первую попытку приблизиться к теме мира в песне И. Николаева «Расскажите, птицы», которая, на первый взгляд, может быть, не впрямую ей отвечает. Но, порой, и иносказательно можно выразить многое. Ведь говоря о человеческой доброте, о гуманном начале самой человеческой природы, говоришь и о мире. А когда я пою свою песню «Ах, как хочется жить! Просто жить под луною», когда пою о радости бытия, мне кажется, что и это — о мире.
— Совместимы ли, с вашей точки зрения, серьезная патриотическая тема и сегодняшние выразительные средства эстрадной музыки, во многом сложившиеся под влиянием рока и диско?
— Я уверена, что советская патриотическая песня обязательно должна стремиться стать интернациональной. Значит она должна быть талантливой и обязательно современной.
— А что вы вкладываете в понятие «современная советская песня» ?
— Современная песня — это когда содержание национальное: то есть, в песне—мелодизм, присущий, допустим, русской песенности, тема, волнующая нас, советских людей, а форма, выразительные средства — интернациональные. Ведь если выразительные средства не современные, старомодные, то песня не может служить делу контрпропаганды, молодежь ее не запоет, ни в нашей стране, ни за рубежом. Это все равно, что против танков идти с двустволкой...
— В разговоре со мной композитор Евгений Эммануилович Жарковский сетовал, что в ваших песнях сейчас нет почвенности, русского начала...
— Куда я от него денусь! Даже продумываю целый блок из русских народных песен, потому что очень их люблю. Но русское начало всегда есть в песнях моей программы, а вот аранжировки, так сказать, на уровне мировых стандартов.
— Алла, как вы относитесь к ажиотажу вокруг вашего имени, к утверждению, что потрафляете низким вкусам?
— С иронией. В зале, когда я пою, собираются совершенно разные люди, разного возраста, разных профессий, разного культурного уровня. Я стараюсь передать им свои радости и тревоги, заразить их своим мироощущением. В конце программы они становятся моими единомышленниками. Не знаю ни одного исполнителя, который завоевал бы популярность, идя на поводу у своих слушателей.
— Вы эстрадная певица, и, естественно, разговор наш касается проблем, связанных с этим жанром. И все-таки, как вы относитесь к серьезной музыке?
— Без серьезной музыки не представляю себе и музыки эстрадной. Вот сейчас закончила работу над новой программой. Видите, чем вдохновлялась? Передо мной — кассеты с записями органных прелюдий Баха, Девятой симфонии Бетховена, кантаты Яначека, хотя, наверное, легче живется тем, для кого классика не Бах и Бетховен, и даже не «Битлз», которые, кстати, тоже питались океаном мировой музыки. Я с детства, дома, жила в мире классики и... песен.
Но чем больше знаешь, тем легче повториться. Доходит до смешного: крутится в голове мелодия и мне самой очень нравится, и вдруг понимаю, что не моя она, а из «Маленького триптиха» Георгия Свиридова. Я люблю музыку этого композитора, национальную, русскую. Мне очень интересна личность Родиона Щедрина, нравится его индивидуальность, его смелые композиторские решения. Восхищаюсь прекрасным мелодическим даром Тихона Николаевича Хренникова...
— А что вы больше всего цените в музыке?
— Эмоциональное воздействие, которое она оказывает на человека. Поэтому мне особенно близко творчество Бетховена, Рахманинова, Скрябина... Я всегда переживаю, когда в программе какого-нибудь большого праздничного концерта, в начале, скороговоркой, исполняется классический романс или прекрасная фортепианная пьеса, а на десерт подается эстрада. Убедительно поставленные режиссером и эстрадные номера, и классика должны иметь равноценные права, естественно дополнять друг друга. И вообще, зачем же так разделять, стравливать между собой два таких масштабных и нужных жанра? Это не на пользу ни тому ни другому. А программы классической музыки, на мой взгляд, надо выстраивать режиссерски, современно, искать световые решения. Почему бы интересные постановочные находки эстрады не применить в концертах серьезной музыки, особенно адресованных молодежи, только еще приобщающейся к классике? До чего скучны афиши Большого зала консерватории. Традиция? Нет, игнорирование находок дизайна. Надо и афишей захватывать внимание, бороться за него — пропагандировать шедевры музыкального искусства, а не просто констатировать факт их существования. Я все время сейчас думаю об этом.
— Наверное, потому, что на выходе была новая программа? Чем она отличается от «Монологов певицы» — по настроению, по задачам, которые перед собой ставите?
— «Монологи певицы» носят лирико-романтический характер. Новая программа — жестче, взрослее. Долго искала, как ее назвать — это всегда мучительно. Остановилась на названии «Пришла и говорю»... Это строчка из стихотворения Беллы Ахмадулиной «Взойти на сцену», на которое мною написана песня: она открывает программу, как всегда предполагающую песенный разговор со зрителями.
— Кстати, вот о чем я хотела вам сказать. В «Монологах певицы» вы поете песню «Я больше не ревную» на стихи Осипа Мандельштама. Мне каждый раз как-то неловко ее слушать, причем, чем искреннее вы поете, тем большее чувство неловкости испытываю. Это же интимная лирика, рассчитанная на разговор с читателем, так сказать, с глазу на глаз. Положенное на музыку стихотворение воспринимается как слишком откровенное высказывание при большом количестве свидетелей. Таково не только мое мнение, хотя, наверное, у песни много поклонников. Я говорю об этом и в связи с новой программой, и с вашей работой в кино, и потому, что вы уже давно не та Алла Пугачева, которая не была уверена в своем творческом будущем даже после «Золотого Орфея», не та Алла, которая еще только ищет свой «тревожный путь», а признанный мастер эстрады, ее лидер. Ведь с каждой новой программой вы ставите перед собой все более сложные задачи, как бы берете все новую и новую высоту...
— Но песня «Я больше не ревную» исполняется мною только в программе «Монологи певицы», которая и предполагает доверительность, исповедальность. Сам принцип монолога — прием театральный. Станиславский считал занавес своего рода четвертой стеной. Когда он открыт, зрители становятся свидетелями чужой жизни. Поэтому вы и чувствовали неловкость, ведь вы не смотрели, а словно подсматривали разворачивающуюся перед вами жизнь, порой, достаточно интимную...
— Нов театре действуют законы драматургии, а не интимной поэзии. Во всяком случае в тот момент «подглядывать» не хотелось... Своя специфика и у телевидения. Между прочим, многих интересует, почему вас давно не видно на телеэкране?
— В последнее время наметилось расхождение между тем, как я пою на сцене, и тем, как показывают меня по телевидению: показывали же меня настолько часто, что даже критики стали писать обо мне статьи, ни разу не побывав на моем концерте. Наверное, с театральной актрисой такого бы себе не позволили... Новая программа рассчитана на стадионы, в Москве— на «Олимпийский». Огромная площадка дает дополнительные трудности, надо было обжить ее, решить световые эффекты. Поставила программу как режиссер — сама.
— А почему бы вам не прибегнуть к помощи постановщика? Ведь, наверное, очень трудно ставить спектакль, в котором играешь главную героиню? Да и взгляд со стороны может многое подметить и многое подсказать...
— К сожалению, на эстраде до сих пор нет по-настоящему интересных постановщиков, а театральные режиссеры не знают нашей специфики... Кончила ГИТИС и ставлю сама. Занимаюсь этим с удовольствием... Так что жду на «Олимпийском стадионе» и зрителей, и критиков. Постараюсь взять еще одну высоту.
— Успеха вам! И спасибо от журнала за беседу!
Фото И. Гранковского
Музыкальная жизнь. — Москва, 1984. — № 16 (август
|
|
|
|
