|
Серия "Искусство", издательство "Знание" 10-1980
«Театр песни» сегодня
[...] Самое показательное несоответствие телевидению демонстрирует, пожалуй, Алла Пугачева.
Миллионы телезрителей привыкли к телеэкранной звезде — Алле Пугачевой, спокойно-ироничной улыбке ее умных, всепонимающих глаз, к ладности ее фигуры, пышным кудрям, ниспадающим на торжественно-уверенные плечи. Мы привыкли к победному взгляду... И только взволнованно-трагический голос звучит каким-то странным диссонансом. Голос, вокал, манера исполнения: резкость перепадов, выразительное суфрирование, интонационная инверсия — все это выдает какой-то иной внутренний склад.
Достаточно единожды побывать на ее концерте, чтобы понять, что телеэкранная Пугачева никакого отношения не имеет к той, действительно яркой и действительно глубокой, трагически-серьезной актрисе, которая работает на эстраде,— мастеру Алле Пугачевой.
Вот она вышла на сцену. Бледное лицо с живыми встревоженными глазами причудливо декорируют длинные рыжие волосы. Тело вздрагивает в такт остроритмизированной музыки, голос резко, пронзительно впивается в воздух, наполняя его какими-то неожиданными для слуха интонациями (будто вновь ожила традиция Эдит Пиаф):
...Я
шут.
Я Арлекин.
Я просто смех...
Актриса приблизилась к авансцене, рука поднялась к невидимой опоре и сложилась в локте, повиснув в привычном жесте циркового мима. Глаза напряженно смотрят в зал:
над кем...
пришли...
повеселиться...
вы.
Голос звучит причудливо, носовой звук рассыпается тысячью невидимых звуковых брызг. Маленький Арлекин рассказывает историю, взволновавшую его.
Выходят
на арену
силачи,
Не ведая,
что в жизни
есть печаль...
Безысходная и трагическая горечь звучит в каждом слове этого невеселого рассказа.
И рукоплещет
восхищенный зал
И на арену
к ним
летят цветы...
А мною
заполняют
перерыв...
И смех — грубый, хриплый, неприятно-крикливый... Мы погружаемся в трагедию убитого в человеке праздника, в трагедию несовершившегося счастья, в трагедию так и не узнанной радости победы:
Я Гамлета
безумие
страстей
Который год
играю
для себя.
Надломленный голос неестественного полумеханического смеха обволакивает грустная, какая-то трагическая интонация. Он вызывает жалость, этот маленький, хотя и стареющий завистник— Арлекино. Но чудо — он почему-то вызывает и восхищение. Не оттого ли, что в его невеселом рассказе все-таки живет обаяние цирка, этого прекрасного, волшебного цирка, где все так празднично и так сверкает надеждой. Не оттого ли, что сам он, этот смешной Арлекино, рассказывает о себе так бесстыдно искренно. А может быть, потому, что он не скрывает своих по-детски открытых и по-стариковски выстраданных слез, и мы соглашаемся с ним, что, конечно, уж даже наверняка, Арлекин-то он неплохой.
И этот выход к радости, выход к ощущению, что не все еще потеряно, даже наверняка еще не все, вселяет веру в удачу человека, которого мы почему-то полюбили. Полюбили страстно, точно так же, как немедленно и навсегда поверили в талант Аллы Пугачевой, непохожей ни на одну актрису в мире.
Мы знаем: «театр песни» дал множество разнообразных героев, дал немало лицедеев, новаторов, творцов, «театр песни» до отказа населен сегодня героями и героинями — сильными, мужественными, прекрасными. По-разному прекрасными. Одни поражают способностью любить, другие свойством быть любимыми всеми. В нем уже сложилась некая традиция показа героики будней, красоты подвига. Пугачева же предложила разговор о несостоявшихся судьбах, о надломленных людях.
Пугачева выявила себя как острохарактерная актриса, наиболее интересно проявляющая себя в эксцентрически-заостренном репертуаре. И это не случайно.
Ее первая песня стала сенсацией. Ее свободно-раскованная жизнь на сцене, острота и эксцентрически-цирковая манера поведения в образе утвердили ее как мастера, бросившего вызов штампу и стандартности, вычисленности приемов.
Она сама говорит о себе: «Мать хотела стать певицей, отец— клоуном-эксцентриком, почему-то стали инженерами, а во мне странно синтезировались эти страсти, я стала «поющей циркачкой». Да, все в ней по-цирковому ярко: и макабрские пляски на сцене, и ошалелая страсть к головокружительным пируэтам общения с публикой. И все — пусть на грани дозволенного, но никогда за чертой.
Чтобы выразить себя, она выбирает себе в союзники хороших поэтов. Однажды она призвала на помощь великого Шекспира, его девяностый сонет (в переводе С. Маршака).
Актриса начинает спиной к зрительному залу, руки воздеты.
— Уж если
ты разлюбишь...
Это и хрип, и молитва, и вопиющая страсть.
— будь самой горькой
Из моих потерь...
Но только не последней
каплей горя...
Песня заканчивается негромким трагическим выкриком:
— Оставь,
но только
не теперь.
И рыданием. Рыдает героиня, от имени которой спета песня. Актриса спокойно объявляет следующий номер. И чтобы еще отчетливее подчеркнуть эту разницу, она тут же поет полуфарсовую «Почему так получилось» (муз. Л. Гарина, слова Н. Олева).
Пугачева поет песни-баллады, песни-молитвы, песни-памфлеты, зонги, заклинания, она выстраивает песни-монологи, песни-исповеди и песни-диалоги, в которых возникает широкий круг ассоциаций. И все они отмечены печатью страсти. Певица сохраняет за собой право для своей—авторской по отношению к этим образам — концепции. Объективно-трагическое начало ее героев не всегда совпадает с ее оценкой — ее взгляд шире. Она убеждает нас в необходимости внимания к каждому человеку — маленькому и великому. Она доказывает, что право на это внимание имеет каждый. И в этом самое значительное и самое главное достоинство ее позиции.
Таким образом, и благодаря, и вопреки «правилам движения», развития «театра песни», появляются у нас на эстраде Пугачевы и Кобзоны, Гуляевы и Пахоменко.
Н. И. Смирнова.
Мастера советской песни. — Серия "Искусство", издательство "Знание". — Москва, 1980. — № 10
|
|
|
|
