|
Советская культура 01.12.81
Волшебная сила самоотдачи
Можно ли писать одну рецензию на два концерта двух артистов, совершенно разных по степени популярности и работающих в совершенно разных жанрах? А почему нельзя, если при всем несходстве их дарований у них есть сходство хотя бы в одном — в полноте самоотдачи.
Есть своего рода экономичность самоотдачи, свойственная людям холодноватым, воспринимающим искусство как некий «службизм». Но, на мой взгляд, так называемое «сбережение сил» в искусстве убийственно. По инерции привыкая себя «сберегать», артист себя уничтожает, ибо даже жемчужины меняют цвет лишь при прикосновении теплого, человеческого тела. Полная самоотдача, несмотря на временную вымотанность или даже опустошенность, — гарантия компенсирующего наполнения. Быть собой без постоянных поисков самого себя невозможно.
Я не принадлежу к завсегдатаям концертных залов, но так получилось, что мне пришлось подряд посетить два концерта— концерт мастера художественного слова Рафаэля Клейнера в Доме актера и концерт певицы Аллы Пугачевой в Театре эстрады. Клейнер исполнял новую композицию «Апология Сократа» по одноименному произведению Платона, Пугачева — программу современных песен, многие из которых написаны в стиле «рок».
Казалось бы, что общего между двумя артистами? А то общее, что они оба большие артисты. Это всегда внутренне объединяет, хотя внешне люди могут находиться на разных полюсах искусства.
Один из лучших памятников древней истории человечества, воскрешающий величественную фигуру Сократа, зазвучал в устах Клейнера необыкновенно современно. Дело не в том, что Клейнер выходит на сцену в простеньком свитере и белой рубашке, не рядясь ни в тогу саму по себе, ни в тогу высокопарности. Все три речи Сократа, выбранные Клейнером, обращены непосредственно к нам — к далеким потомкам этого замечательного философа, спокойно ставящего разум выше силы как таковой. Все мысли Сократа, хотя, казалось бы, они адресованы конкретным судьям, конкретной эпохе, оказываются нравственным завещанием, рассчитанным на то, что его будут читать и сегодня, и завтра, и послезавтра. Неважно, думал об этом сам Сократ или нет. Даже если не думал, его величие еще больше. Клейнер достигает удивительного перевоплощения особенно в третьей речи, когда создается редкая иллюзия, что перед нами сам Сократ, неожиданно заговоривший на русском языке.
Эта иллюзия возникает благодаря тому, что Клейнер не произносит выученные слова, а воссоздает на сцене процесс мышления. Высший пилотаж артистизма — не сумма раз и навсегда усвоенных технических приемов, а погружение в глубину образа, мышление изнутри его. Строгая психологическая конфигурация замысла не мешает Клейнеру быть полностью свободным, переходя от гневного обличения к усталой, грустной усмешке или задавая не риторические, а выстраданные вопросы не зрителям вообще, а каждому зрителю в отдельности. Клейнер не мечется по сцене, не нагнетает страстей, но самоотдача необязательно лишь в физическом напряжении. Напряжение духовное — не меньшая концентрация сил артиста. И лишь когда заканчивается программа, на лице артиста написано то, сколько ему стоила собственная сдержанность.
За двадцать лет Клейнер сделал двадцать разнообразнейших программ и пришел к завидной зрелости художника сценической речи. Слово «чтец» слишком суховато и не выражает сущности этого разнообразного жанра. В данной программе Клейнер еще раз подтвердил возможность открытого выхода философии как таковой на сцену, ибо внутри больших мыслей сюжет не менее драматичен, чем просто в сюжете. Думается, что программа Клейнера и достаточно демократична, чтобы читать ее в рабочих общежитиях, и достаточно высоко классичная, чтобы исполнить ее в Зале Чайковского. Да и правильно ли мы делаем, что иногда проводим грань между восприятием общежития и Зала Чайковского? Ориентация настоящего искусства всегда многогранна.
Концерт Аллы Пугачевой — по атмосфере ажиотажа вокруг него — резко отличался от концерта Клейнера. В этом нет ничего странного, ибо имя певицы обладает магическим эхом благодаря не только самим песням, но и их внедрению в сознание масс при помощи радио, телевидения, кино, пластинок. Не всегда эхо имен соответствует самим именам. Сотни фабричных девчонок, не доставших билета и безнадежно кричащих в окна Театра эстрады «Алла! Алла!»,— еще не доказательство таланта. Один мой читатель в письме грустно пошутил по поводу моих строчек «Люблю тебя, Отечество мое, за вечный пугачевский дух в народе»: «Вы имеете в виду дух Аллы Пугачевой?» Признаюсь, я вовсе не из кричащих «поклонников» Аллы Пугачевой. То, что она талантлива, — мне было ясно всегда. Увлекала ее безудержная залихватскость, заряженность взрывчатой энергией, редкая резкость сценического поведения. Но слова песен часто вызывали раздражение своей случайностью, а в ряде случаев — халтурной подрифмовкой. От слов порой ничего не оставалось — в ушах звучал только голос. Пример— песня с рефреном «Это очень хорошо». Несмотря на заводную, на редкость запоминающуюся мелодию, текст песни всего-навсего лишь поспешный набор слов.
Не всегда в собственном репертуаре виноваты сами певцы, потому что песни с хорошими словами и хорошей музыкой на дороге не валяются. Но в чем-то виноваты и они. У нас много эстрадных певцов с хорошими голосами. У нас мало певцов-личностей. Стать сценической личностью для эстрадного певца — это прежде всего подбор им самим репертуара, соответствующего его духовным устремлениям. Такой репертуар немыслим без интимной и гражданской испо-ведальности. К чести Аллы Пугачевой следует сказать, что она прошла небезопасное испытание славой, хотя и с некоторым соскальзыванием и даже срывами в безвкусицу. Редкая музыкальная талантливость, соединенная с отчаянием в поисках репертуара, приводила ее к тому, что она сама яростно бралась за композиторскую работу. Личностность настоящего художника не позволила ей быть частью безликого эстрадного конвейера. Пугачева инстинктивно поняла, что певец, превратившийся из творца в исполнителя, не больше, чем автомат-проигрыватель. Пугачева искала то, что позволило бы ей выражать себя, а не просто быть микрофонизированной знаменитостью, когда ее «поклонники» заранее были полны истерического энтузиазма независимо от того, что и как поет их любимица или любимец. На такой инерции успеха можно прожить даже долгое время, но когда-нибудь эта инерция кончается.
Для настоящего артиста успех — это не индульгенция самоповторения, а обязанность новых успехов. Когда я услышал на пластинке песни Пугачевой на стихи Мандельштама, то я обрадовался благородной попытке их создания.
Концерт Пугачевой, свидетелем которого я был на днях, меня поразил не меньшим неистовством темперамента, чем раньше, но нашедшим исповедальную структуру для своего выражения. Это был уже не просто звучащий сборник песен, а непрерывная исповедь — то горько протестующая против мещанского оскорбительного любопытства, то по-граждански призывающая к чистоте человеческих отношений, то язвительно сатирическая, то печально нежная, то буйно радостная... Вся гамма этих эмоций сочеталась с точно выверенной пластической гаммой. В песне о старинных часах лирика мощно переросла в эпику времени. В песне «Как тревожен этот путь» краски были неповторимо разнообразны, как разнообразен жизненный путь человека.
Пугачева блеснула своими возможностями, неожиданно вырвавшись в русскую фольклорную стихию «Ой, полна, полна коробушка» и шаловливо спародировав оперный пассаж.
От концерта осталось ощущение полноты жизни, а это немыслимо без полной самоотдачи. Редко можно видеть на сцене, когда в концерт вкладывается столько сил — и физических, и духовных. После концерта Эдит Пиаф, который когда-то мне довелось услышать в Париже, это было, пожалуй, самое сильное впечатление от сольного концерта певца на эстраде. И вот еще что: при всей современности Пугачевой она все больше и больше прислушивается к голосу вечности, к ходу часов истории. Вокальное искусство соединилось с талантом ощущения времени. Такова волшебная сила самоотдачи артиста: он, как Рафаэль Клейнер, может сделать древнюю историю современной или, как Алла Пугачева, может наполнить современность освежающим дыханием вечности.
Евг. ЕВТУШЕНКО.
Советская культура. — Москва, 1981. — 1 декабря
|
|
|
|
