|
Ровесник (Москва) 6-83
«Олимпия» мимолётная
1.
— Ну что ж я буду о себе рассказывать-то? — говорит она мне по телефону, из всех своих голосов выбирая голос усталого каприза. — Вы всё равно не поверите. Ну, скажу я, что в Париже была гениальная, в Италии шикарная… Может, я вам вру?
Каприза нет и в помине, когда мы встречаемся. В чёрной блузе, расшитой пальмами, в опушённых тапочках, рыжая, как кошка, большая, как рыжая тяжёлая кошка, которой взбрело в голову поиграть в солнечный ясный день, — она с улыбкой, плавно, но очень быстро скользит по солнечному паркету к огромному белому роялю и, стоя ударяя по клавишам, пускает в день коротенькую мелодию, бравурную и несерьёзную, и скользит дальше — в кресло, в глубокое кресло, куда и забирается с ногами — и взгляд из-под рыжей чёлки исполнен игры: «Ну, давайте сюда ваши вопросы!»
— Вот вы сказали по телефону, что в Париже были гениальная, в Италии шикарная, — начинаю я. — Или нет, я мог перепутать, где вы какая были: в Париже шикарная, в Италии гениальная… Я хотел спросить, что это конкретно значит, как вы были гениальная?
— Я вам такое могла сказать? — спрашивает она оторопело. — Ну, я шучу вообще… Во-первых, я вам скажу, что я не хотела бы быть гениальной, я не считаю себя гениальной, я просто человек способный и талантливый, я хорошо готовлю (если готовлю), могу написать какую-нибудь картину (у меня просто нет времени), могу написать музыку, и достаточно неплохую… — Она играет свою роль лучезарно и с таким удовольствием, что прервать жалко, — она в упоении…
Она «обыгрывает» интервью, не даёт его, а разыгрывает, как всю жизнь свою, проходящую на людях, разыгрывает. В интервью журналу «Культура и жизнь» в 1979 году она сказала: «Порой даже начинаешь путать, где же ты настоящая: та, которая на сцене, или та, что за кулисами…» А может, ни та, ни другая. Она в постоянном наигрыше, пока на неё смотрят, — и всё же чувствуешь, что за всей этой буффонадой есть — в глубине — простой и честный каркас. Она настоящая наедине с собой. И так и видишь, как, оставшись одна, она сядет у зеркала, подперев лицо руками, а с лица все эти мнимые выражения спадут одно за другим, и в опростившееся своё лицо взглянет она устало, а не разыгрывая усталость: «Боже ты мой…»
2.
В ФРГ Пугачёва ехала из Чехословакии, где у неё были гастроли. В ФРГ нужно было выступать в Кёльне. Это был концерт для «Радио Кёльна», радиоконцерт. И вдруг: не могут играть двое её музыкантов, заболели разом, что делать? Тут же рядом были (тоже выступали) музыканты из Польши и Румынии, она, разозлённая, громы мечущая и молнии, говорит: «Пусть они играют!» Поляк и румын, которые не знают её программы. На лицо надев улыбку, перед концертом вдруг чувствуя прилив сил, жжение нервов, выходит она на сцену в Кёльне, есть в ней сила пересилить, хватка грузчика, которому чем тяжелей, тем интересней. А концерт разваливается на части, ужас, кошмар, а она ловит отваливающиеся детали, толкает дальше, улыбается в зал, поёт и пляшет, раскидывает руки, мысль одна: «Сверну! Сделаю!» Чуть гаснет свет в зале, те перестают играть, ибо не видят нот. Свои музыканты играют одно, чужие другое. Но успех! победа! и истерика после концерта.
Но она не такой человек, чтобы страдать одна за всех, чтобы сесть тихо в уголок и поплакать. Как же! Её истерика — это зрелище выдающееся, это тоже театр, и истерику надо сыграть, а не просто наорать, как дура. И вот уже и у музыкантов истерика, и у сопровождающих лиц истерика. У всех истерика. У всего мира истерика. Посуду всего мира может перебить эта рыжая женщина, эта грузноватая женщина с лёгкими движениями — в такие минуты. И при этом в глубине души усмехнётся: «Правильно, бойтесь меня!»
Одна Пугачёва разыгрывает (но в каждой игре правда психологического момента), другая осмысляет: «Когда вы видите мегеру, ходящую за кулисами, это ещё не значит, что я мегера, правильно? Если я кричу на репетиции на музыкантов, то это не значит, что я злая, правильно? Понимаете, есть только одно определение: я сама себе не даю спуску и другим тоже не дам. Я слишком много заплатила за то, чтобы иметь то, что я имею в работе».
Зал «Олимпия»? Она читала о нём задолго до того, как выступила там. Мечтала ли выступить? Мечтала. Она честолюбива, как провинциал, приехавший в столицу, и в некотором роде она и есть провинциал — девочка с окраин, девочка с Крестьянской заставы, мечтающая о том, как в один прекрасный день удивит мир и мир ахнет: «Как же мы это раньше её не замечали?»
3.
С пяти лет она занималась музыкой. А музыка это для нас, слушателей, удовольствие, для профессионалов же, даже если им пять или десять, — каторга. Она до сих пор помнит фуги и инвенции Баха, которые ей не давались. Мама клала перед ней, на крышку пианино, десять спичек, и она играла десять раз одно и то же, перекидывая по спичечке справа налево. Мама не проверяла, она вполне могла бы переложить пару спичек, не играя, но никогда этого не делала. И она была в музыкальной школе одной из лучших учениц, и слава была уже тогда — пусть не европейская и всемирная, которой сейчас хочется, но всё равно настоящая, крепкая, трудом добытая слава лучшей пианистки школы, уважение сорвиголов из дворовых футбольных команд.
Вся Крестьянская застава — это были дворы, дворы, сообщавшиеся между собой проходами, калитками в заборах, отделённые друг от друга гаражами и глухими стенами, у которых лепились голубятни из сетки и фанеры. Во дворах на весеннем солнышке сушилось бельё, ветер пузырил наволочки и тельняшки, покачивал светлый оструганный шест, к которому была привязана верёвка. Из форточек неслось: «Ко-о-о-ля, домой! Ма-а-а-ша, обедать!» Сверху, с Таганки, бежали ручьи. В футбол играли во дворах дотемна оравы мальчишек-виртуозов. Воронцовские бани, красные, цвета лежалого мяса, видны были в окно актового зала на пятом этаже школы, где садилась четырнадцатилетняя Пугачёва за пианино, клала свои белые руки с сильными, совсем не тоненькими пальцами на клавиши, ожидая, посматривала в окно, на крыши домов, на чёрную трубу бани, из которой из-под крышечки шёл в тихое, влагой дышащее небо белый густой дымок. Даже и на вечера десятиклассников звали её как аккомпаниатора — и она была уже тогда маленькая профессионалка среди великовозрастных любителей, и ученик-старшеклассник Виктор Пармухин пел романсы, и это было очень давно.
4.
В «Олимпии» на сцене стояли Пиаф, Азнавур, Беко, Матьё. «Ножками своими стояли на этой сцене звёзды эстрады», — как она скажет. Быть в «Олимпии» — не значит ещё европейской славы, но значит, что ты причастна к миру звёзд, что ты — всё же добилась своего, всё же доказала. А она очень хочет быть именно звездой, ей мало быть просто певицей, нет — звездой! И она говорит с некоторой досадой: «У нас это слово всегда ставят в кавычки…» У неё сейчас — период самоутверждения, она всем своим поведением и разговором, тоном, жестом как бы говорит: «Видали? А вы не верили!» А раз не верили, раз мучилась она десять лет в заштатных группах, в провинциальных ансамблях, раз не приняли, не уверовали, обошли, заставили долго ждать — то теперь терпите! теперь она отыграется! Журналисты, публика, режиссёры, фирмы грамзаписи — бойтесь меня, как ведьма на помеле, будет носиться она теперь по миру, завывать в трубы, срывать шляпы, хохотать из-за плеча в полночный час. Потому что теперь — её время. Упоена своей властью. Своей силой. Своим талантом. Славой своей. Победительница, актриса, рыжая ведьма, звезда эстрады, и ножки её стояли на той сцене! Кто не верил — тот проиграл.
Многие не верили. Лет семнадцать ей было, когда она пришла на прослушивание к известному маэстро. Девочка, наизусть помнящая Мандельштама, поэтическое рыжеволосое существо, тонкое, как эфир… Ангел ещё не вывернулся ведьмой. Он прослушал. «Какая прелесть!» Она вышла за дверь. «Какая дешёвка!» «Я слышала это своими ушами! Ладно…» — говорит она сквозь зубы, не простив до сих пор.
Но ведь были люди, которые верили! Таких было мало, но были! И с одним из них, который тогда был главным редактором отдела сатиры и юмора Всесоюзного радио, я встречаюсь. Валентин Иванович Козлов рассказывает мне о тех далёких днях, и Алла Пугачёва открывается мне по-иному. Я для неё сейчас — частица мира, который долго не желал её признавать, я для неё — один из тех сотен, что лезут и осаждают. «А я никому не позволю халтурить на мне!» Но Козлов знал её тогда, когда не было всего этого в её душе, и будущее было неясно, и характер не был искажён славой, и не было в ней ощущения всесилья и упоения собой. Козлов же был тем человеком, который поверил в неё и своей властью дал ей возможность записываться в студиях и пустил её записи в эфир. Он — долговязый худой человек с близорукими добрыми глазами за стёклами очков. По нему не скажешь, что может быть твёрд и имеет склонность к риску. Но это так. Не одна Пугачёва дебютировала, пока он был главным редактором. Он умел верить в людей. «Я огребал все оплеухи, какие можно», — говорит он, имея в виду, что свои идеи и свои опыты надо было отстаивать.
Пугачёва пришла к нему с просьбой: записаться для пробы. «Мне представили девочку. Юную. Очень стройную, очень хорошенькую. Масса обаяния. Очень воспитанную. Она понравилась манерой поведения, какой-то не по возрасту умной головой — и скромностью. Пришёл далеко не уверенный в себе человек». Он после первой записи пригласил её к себе в кабинет, вернее, в кабинетик, такой маленький, что туда не умещалось пианино, и даже пианола не умещалась, а только — миниатюрная пианетта. «Я стал выяснять, кто она, что она. Мне показалось, что живёт она очень трудно, поскольку семья у неё была не очень обеспеченная, она тянет основу в семье, а она студентка, большая часть свободного времени у неё занята приработками игрой на фортепьяно, тапёрской работой…» Козлов записывал её тогда в студиях десятого и одиннадцатого этажей дома на Пятницкой, по ночам, ибо днём студии были загружены. Она не знала, что такое фонограмма, он объяснял, «Мы понимали, что получает она мало. Она была «бесставочная певица». За запись мы ей платили по максимуму — две ставки по пять рублей. А нужно готовить, учить, потеть ночь в студии. Но если она на это шла, то, значит, рвалась к этому. Да и десятка ей тогда, видимо, была очень нужна».
Вскоре после этого были первые гастрольные поездки по провинциальным городам. «Меня взяли в Эстраду!» — говорит она, этими словами передавая тогдашнее своё восторженно-наивное состояние. Это был для неё праздник, хотя номера в гостиницах были все как один холодные. Она выставляла на подоконник, на, самый холод, большую банку с капустой, эту капусту снаряжала ей с собой мама в каждую поездку.
5.
В Италии к ней подошли, попросили неуверенно, с извиняющейся улыбкой, всё же артистка, актриса с непредсказуемым темпераментом, как бы не обиделась: «Вы знаете, мы не знаем, как вы будете проходить, не могли бы вы спеть по-английски, наша публика это любит?» — «На английском? Да, я могу спеть на английском, на французском, отчасти даже на немецком, но зачем мне это? Разве что совсем плохо будет!» — «Синьора, вас здесь не знают…» — «Буду я им слюнявчики вешать! — говорит она тоном человека, выросшего на улицах предместья. — Буду я им… Ах, вам нужно по-английски, чтоб вы поняли, ой-ой-ой! Хэлло-у! Хау ду ю ду! Чего там ещё? Сенькью вери матч! Да зачем это нужно? — голосом, как руками, за грудки берёт. — Я им лучше спасибо скажу, они и так поймут!»
И не пела по-английски, и гордо рассказывает об этом. А устроители привезли её однажды в какую-то провинцию, в какой-то небольшой городок («Я эти названия никогда не запоминала»), в какую-то глушь несусветную, в какую-то итальянскую Тмутаракань, где телевизоров не смотрят, о Пугачёвой не слыхали и на концерты ходят, только если выступают земляки. Нашли земляка, молоденького певца, и, для того чтобы собрать публику, выпустили его перед ней минут на десять. «Он, бедный, чего-то там пел, пел…» Потом она вышла — рассказ её эпичен, как Песня о Нибелунгах — представляешь себе, как выходит она, на голову выше итальянца, ручищей отодвигает его в сторону, с улыбкой силы берёт микрофон, смотрит в зал: «Ну, голубчики, сейчас я вам покажу, попались вы у меня…» «Он стеснялся потом выходить в конце концерта. Я уж его вызывала: «Дружба народов!» А он такой весь бедный выходит, с бабочкой своей, такой весь у-тю-тю (голосом изображает, какой тоненький мальчик, тонюсенький просто), такая конфетка, такая раковая шейка, такая…» И она смеётся грудным смехом.
6.
Спортивный азарт в ней есть — и ещё какой! Азарт переупрямить, перетянуть, азарт перевернуть! И интервью даёт с тайным азартом, вернее, разыгрывает его не без тайной мысли, не без спортивной идеи журналисту заморочить голову, не без спортивного интереса и на этом испробовать свои актёрские чары. А может, просто настроение, прилив-отлив, а она в этих приливах-отливах не властна, не хочет быть властна: сегодня каприз телефонный, завтра беседа доверительная, терпите, ведь я звезда! Но спортивный дух в ней, очевидно, есть, и она говорит, что ей обидно, когда она выигрывает за рубежом на конкурсе, а в честь её победы не играют гимна СССР. «Разве мы хуже спортсменов?»
Это упорство преодолеть, этот азарт труда подметил в ней клоун Андрей Николаев, который преподавал ей в ГИТИСе. Он рассказал, как она училась жонглировать. «Она, грубо говоря, в работе настырна. Вообще-то, жонглировать учатся неделю, а она выучилась за шесть часов. Заперлась в комнате и жонглировала мячиками и шляпами до двадцатого пота».
7.
Итак, были концерты в Италии, и была новая, особая, итальянская публика. Концерты начинались в девять вечера, а время это неудобное, потому что в это же время открываются все кафе и бары, все увеселительные заведения. Лучшее время для концерта — с семи до девяти, когда людям некуда пойти. «То, что они приходили в девять часов на концерт неизвестной советской певицы, — это был героизм с их стороны».
В девять часов в зале никого нет. Всё готово, все одеты, нервно ходят и бродят за кулисами, но — никого нет! Ни души! Как выступать? «Ну, боже мой, — думает она. — Провал какой! Совсем никого! Что делать-то? Перед пустым залом петь? Позор… Нет, лучше сейчас на улицу побегу, буду вести, прямо за руку хватать и тащить…» В этих отчаянных мыслях проходит минут десять и четверть часа, а вот и половина десятого, смотрит она в зал — и гора с плеч, крик облегчения: «Сидят!» Ползала сидит или три четверти — неважно, главное, что не маячит впереди ужас и позор выйти перед пустым залом, ты волновалась, ты при параде, а никто не пришёл… И гаснет свет, и начинается концерт с песни «Люди, люди, люди», а в конце, когда свет вспыхивает, зал-то полный! «Когда они набежали? У них, оказывается, принято так — на половине концерта убегали они куда-то и приводили своих друзей, а некоторые только под конец и приходили, это у них самый высший писк такой, понимаете…»
8.
«В 1976 году я впервые приехала во Францию и спела три пески в Каннах, на фестивале МЕДЕМ, и имела там просто сенсационный успех. Все заговорили, заговорили: «Ой, какая девочка, Арлекино-Арлекино…» И вот прошло шесть лет, и меня, естественно, забыли».
Из всех стран, где она выступала, легче всего ей было именно во Франции, и оттуда, считает она, должна начаться её европейская слава. «У нас слушают всё больше французов — Джо Дассен, Мирей Матьё, — а там, наверное, пришло моё время…» Когда она говорит об этом, в её голосе нет самоупоения, потому что победа ещё не одержана, добыть европейскую славу — это дело трудное, тут придётся поработать, поворочать горы. А концерт в «Олимпии» завершил одно в её жизни и начал другое — новый виток работы, новая публика, новая цель…
«Сама школа, сам французский театр песни — это мне близко. Эта мимика, жест, глаза, эта музыкальность, этот особый видеоряд — они всё это понимают. И мне очень легко во Франции. Сенсацией я уже быть практически не могу и не хочу, потому что сенсация — это на три года, на три дня. А мне бы хотелось быть певицей такого плана, которую они могли бы просто слушать. Как мы слушаем Эдит Пиаф здесь». И, несмотря на то что она ставит себя рядом с Пиаф, в душе не возникает протеста. Потому что она говорит вовсе не так, как говорила про свой успех, «просто сенсационный». Короткое мгновение простоты пред лицом работы, которую не обманешь, не разыграешь, не обыграешь, а только — осилишь.
С самого утра в день концерта парижский её номер в отеле наполнен страшным, душу выматывающим нытьём: «Ой, за что мне это? Ой, кошмар! Ой, скорей бы вечер пришёл, чтобы я уже скорее выступила, началось бы и закончилось! Какой ужас, да за что мне всё это, за что…» Нервы весь день, до самого вечера, будто наматывают медленно на катушку, вытягивают из тела, тянут, изуверы, по сантиметру… К вечеру, может, у неё и температура (точно неизвестно, она не мерит, какая разница, даже если тридцать девять или сорок, что это меняет? Всё равно идти и петь, не отказываться же от этой сцены, от сцены «Олимпии», где стояли Пиаф, Азнавур, Матьё, — так и в Сопоте пела с воспалением лёгких, потому что воспаление пройдёт, а Сопота больше не будет…). Но самый кошмар, самая лихорадка за кулисами. Она уже готова, уже одета, уже на самом кончике языка пляшут и жгут слова, что она скажет, выйдя… а выходить рано, концерт, как всегда, начинается с опозданием на несколько минут. И она, маясь за кулисами, говорит (внутри себя) парижанам, что шумят и заполняют зал по ту сторону занавеса, ходят, покупают бутылочки с прохладительными напитками, пробираются по рядам к своим местам, все в лёгком и приятном предвкушении концерта: «Ну скорей бы уж расселись бы вы…»
«Если б я пела по-французски, я не думаю, чтобы у меня был бы идеальный французский. Они бы не поняли половину. Я сделала иначе. Краткое содержание между песнями переводил переводчик. Переводчик переводил на фоне музыки вступления к песне. Темп концерта не прерывался, и связки были очень красивые, французская речь на фоне музыки вступления… Потом вдруг по-русски начиналось то самое — они уже знали о чём. И им было приятно, что они понимали, о чём песня, хотя и на русском языке. И тогда я могла проявиться как актриса!» — вдруг восклицает она с прежним упоением и взлетает ввысь и оттуда смотрит на меня и на весь мир с лукавым намёком, с игривым величием — актриса, певица, звезда, не гений, но талант (и умеет готовить!) — покорительница Италии и Франции!
И вновь начало — привычное и всё же волнующее, вновь выходит она на сцену сильным шагом, выходит так энергично, как будто собирается сквозь стены пройти — и во всех её жестах и позах, во всей мимике её яркого лица — одно: я здесь хозяйка, я позабочусь о вас, вы тут у меня… Вы мои. Она знает свою силу на сцене, она говорит: «Сцена — моя «коронка», моё самое-самое…» И катится слаженно её программа «Монологи певицы», катится, как скорый поезд без остановок, без пауз, нон-стоп, унося с собой зрителей зала «Олимпия», покорных воле певицы уже после третьей песни. И хотя программа называется «Монологи певицы», на самом деле по форме и сути это монологи девчонки из предместья, с Крестьянской заставы, девчонки, добывшей славу. «Развитие образа — вот она, девчонка, от мамы уходит к любимому, объясняется, грубит, потом осознаёт, что глупа, — и вот она уже женщина, уставшая и несчастная, хотя все обстоятельства благополучны, вот приходит дежурный ангел и спрашивает, чем помочь, а она говорит: «Да что, у меня всё хорошо!» Смех сквозь слёзы! Соломинка в океане! Каждая песня — кусок её жизни, сжатый в три минуты музыки и чувства.
После концерта в её уборной — столпотворение. Директор «Олимпии» Жан-Мишель Борис откупоривает шампанское, выстрел, струя пены в подставленные бокалы… По традиции пьют в честь певца, который выступил только что на этой престижной сцене. «Пускай это будет не последний раз». Тут продюсеры, тут дочка и внучка Бруно Кокатрикса, основателя зала… «Ко мне все подходили». Это было в Париже летом 1982 года, всего один концерт, всего два с половиной часа в этом зале с чёрными стенами. «Моя мечта свершилась».
Счастлива ли она? Вскоре после того, как вернулась она из Парижа, встретилась она случайно с тем, кто верил в неё с первых её шагов. Валентин Иванович Козлов был в концертном зале Олимпийской деревни, раздевался за кулисами и узнал, что рядом находится уборная Аллы Пугачёвой. «Мы не виделись очень-очень много лет. Я постучал. Говорю: «Аллочка, вы меня узнаёте?» — и, ей в лицо заглянув, вижу, что не узнаёт. Я говорю: «Годы-то идут. Меня зовут Валентин Иванович, а фамилия моя Козлов». Она бросилась ко мне на шею: «Валентин Иванович, ну как же! Я ж сразу узнала!» Я говорю: «Какого чёрта! Как же, когда я старый гриб уже…» Ну вот, обрадовалась… Немножко поговорили, и я ей сказал: «Аллочка, по-моему, ты нисколько не изменилась… Как была девочка в семнадцать лет…» Записали друг друга телефоны, обещали перезвониться, она не звонит, я тем более… Вот, собственно, и всё.
Она осталась такой же, какой была когда-то. Такая же непосредственная, не очень, по-моему, счастливая своей популярностью, своей — может быть, человеческой, может быть, актёрской — судьбой, с какой-то затаённой грустью в глазах, с каким-то особым восторженным воспоминанием о молодости».
9.
Перед концертом она ходит за кулисами вдоль сцены по тёмному, огромному пространству, пронизанному сверху вниз натянутыми тросами, занавесами разной длины. На каком-то уступе на высоте двухэтажного дома стоят и лежат сотни две стульев. Она ходит как заведённая в своём широком белом балахоне, покачиваясь на ходу, может быть, даже постанывая, по идеально прямой линии взад и вперёд. До конца, резкий оборот и обратно. В радиусе десяти метров никого нет — никто близко не подходит к ней, хотя она, кажется, и не видит никого в своём лунатическом предконцертном состоянии. Пугачёва ходит как измученный зубной болью человек перед дверью зубного кабинета: вот-вот позовут, и не отвертишься. Так лучше уж скорее. Но не зовут. Она нервически крутит кистями рук, шевелит пальцами, потом сжимает себе кисти — и всё идёт, всё идёт — живой маятник. Пытка ожиданием.
В её уборной после концерта (она уже переоделась) висит на плечиках её белый балахон, я подхожу поближе и рассматриваю. Он казался большим, широким, он сиял, а сейчас, как будто усохнув, висит похудевший и потемневший, такой одушевлённый, что кажется, что это сама душа хозяйки висит на плечиках, бессильная, опустошённая работой.
А. Поликовский.
Ровесник. — Москва, 1983. — № 6 (июнь). — С. 24—27.
|
|
|
|
