|
Днепр вечерний (Днепропетровск) 24.02.86
Грустная тема
Заметки пристрастного кинозрителя
Уважаемая редакция! В настоящее время в кинотеатрах города демонстрируется кинофильм «Пришла и говорю».
Кто одобрил этот фильм и кому польза от этого пасквиля? Что может человек, особенно молодой, посмотревший этот кинофильм, унести в своём сознании, какие струны его души он затронет? Призвание кино в социалистическом обществе должно иметь направленное воспитательное значение, — а это?
Хоменко А. П.
Редакция попросила прокомментировать это письмо члена Союза писателей СССР, известного литературного критика С. А. Широкова.
В сущности, всякий талант сжигает себя в творческом акте. Он сжигает себя, чтобы, подобно птице Фениксу, вновь и вновь возрождаться к жизни — для неизбывно чаемых свершений. Всё дело в том, во имя чего самосожжение души. Для созидательной цели? Или в угоду химерам?
Мотивы жертвенности певца отчётливо прозвучали уже в самом начале эстрадной деятельности Аллы Пугачёвой. Жалобы и стенанья по поводу призвания и судьбы человека искусства способны были вызывать сочувственный отклик в наших доверчивых (порой излишне доверчивых) и, право же, что бы там ни говорили, отнюдь не чёрствых слушательских сердцах. Потом был фильм «Женщина, которая поёт». Женщина пела с экрана, наглядно демонстрируя на своём примере общеизвестную истину, что эстрада и кино — всё-таки равные виды искусства, для сопряжения коих требуется преодолеть достаточно высокий «порог несовместимости».
Нынче на экранах кинотеатров — новая работа Аллы Пугачёвой. В фильме «Пришла и говорю» она предстаёт перед нами в нескольких ипостасях: постановщика (деликатно неназванного), главного действующего лица, автора музыки, сочинительницы стихов, положенных ею же на музыку. В выходных данных ленты значится, между прочим, не просто музыка такой-то, а куда как многозначительней: композитор — Алла Пугачёва. О достоинствах произведений нового композитора пускай судят музыковеды.
Попутно выскажу лишь недоумение по поводу того, с какой лёгкостью в наше время происходит присвоение почётных титулов, — присвоение не кому-нибудь кем-нибудь, кто имеет право и уполномочен присваивать (это как раз нормальное положение), а присвоение в изначальном смысле этого слова — самовольное приобретение в свою пользу, как свидетельствует толковый словарь. Удачно снялся актёр в двух-трёх фильмах, стал писать поэмы, и вот уже в очередной телепередаче диктор (конферансье, ведущий, или кто там ещё) торжественно именует нашего героя: поэт и киноактёр. Какая-то эпидемия самозванства...
Говорят, дурные примеры заразительны. Верю, конечно. Однако, заразительны, по-видимому, и противоположные примеры. Кого-то искушает творческий подвиг Василия Макаровича Шукшина — писателя, киноактёра и режиссёра. В самом деле, удивительная разносторонность! И столь же удивительная самобытность, проявленная во всех этих сферах деятельности. Полезно лишь иметь в виду, во-первых, исключительность творческой личности Шукшина, не каждому таланту по мерке масштабы её дерзания. Во-вторых, сам В. М. Шукшин в последние годы его горестно рано оборвавшейся жизни мечтал полностью сосредоточиться на литературном труде, чувствуя что многосторонность начинает вступать в противоречие с его писательским призванием: из высказываний Шукшина известно, что он намеревался, после того, как поставит фильм о Степане Разине по своему роману «Я пришёл дать вам волю», надолго покинуть кино ради литературного творчества.
Когда смотришь фильм Аллы Пугачёвой, особенно последний «Пришла и говорю», охватывает ощущение, что мы, зрители, встретились не с многосторонностью таланта, а, скорее, с чрезмерностью притязаний, досадно мешающих главному в этом таланте, — певческому началу.
Вы можете не принадлежать к числу особенно горячих поклонников исполнительской манеры певицы, но, справедливости ради, не станете отрицать её яркое своеобразие. Великолепный голос, изощрённая пластика, неукротимый художественный темперамент — богатства, которыми щедро наделена Алла Пугачёва. Но у этой незаурядной артистки бедно содержание её искусства. «Пришла и говорю»... А сказать-то ей нам чаще всего — нечего.
С грустью наблюдаешь, в какую бездну суеты погружена героиня упомянутой ленты, снедаемая тщеславием. В сценах её зарубежных турне роскошно воспроизведены поистине королевские почести, оказанные знаменитой гастролёрше. Правда, в шике и блеске официальных приёмов, как они представлены в фильме, есть что-то опереточное, невсамделишное, — но авторов фильма подобные стилистические казусы не заботят. Они с упоением рисуют картины преклонения «толпы» перед «звездой эстрады», подробно фиксируют на плёнке многотысячное сборище впавших в состояние экстаза мужчин и женщин. Толпа запрудила огромную площадь, плотной массой окружив автомобиль своего божества. Будь вместо автомобиля карета минувшего или начала нынешнего века, лошади были бы выпряжены и двуногая тягловая сила повлекла бы восседающее там божество до самого подъезда его резиденции. Увы, в автомобиль как-то не принято впрягаться...
Меня всякий раз бескорыстно радуют успехи, сопровождающие выступления наших артистов перед публикой многих стран мира. Разумеется, не составляют исключения и зарубежные триумфы Аллы Пугачёвой. Но, признаться, к естественному чувству удовлетворения примешивается малая толика горечи и досады. Одно дело — нести людям западного мира великие традиции отечественной художественной культуры, и совсем иное — угождать неприхотливым вкусам аудитории, жаждущей одного: чтобы кто-нибудь — с помощью любых сильнодействующих эффектов — хотя бы ненадолго расшевелил дремлющую душу, одарил её чувством эмоциональной наполненности, пусть даже иллюзорным. Что ж, эффекты наготове: броский, «пробивной» стихотворный текст, оснащённый мелодией, по возможности столь же броской, патетическая жестикуляция, сочетание пения с вихреподобным движением (ни минуты на месте, неустанное перемещение по всей ширине и глубине сценической площадки!), мощная поддержка танцевального ансамбля, неистовая пляска световых бликов, каскады разноцветных лучей, извергаемых мощными осветительными приборами, —кажется, никаких Днепрогэсов не хватит снабжать их электроэнергией, имитация облаков, возникающих под ногами участников действа (хотите, можете вообразить, что эстрада вознеслась в небеса)...
Зрелищность! Зрелищность во что бы то ни стало, зрелищность прежде всего и главным образом. В эстрадном представлении она оттесняет на дальний план всё прочее, — вокал в том числе. Нас изо всех сил развлекают. Предполагается, что если ослабить напор, мы все пропадём со скуки.
Принося своё дарование в жертву молоху зрелищности, суетится и мечется героиня фильма «Пришла и говорю». И изливает душу в жалобной песне. «Устала Алла...»! Ещё бы не устать, если всё перемешалось и перепуталось: песня, танец, великосветский прием, сеанс аэробики, репетиции, домашнее застолье с участием бессловесных почитателей в мундирах, запись голоса в звукостудии. И многое другое. Посочувствуем автору и исполнительнице (в одном лице) песни-жалобы. Да ведь и мы, зрители, не из железа выкованы, тоже подвержены усталости. Например, от мельтешения, заполнившего экран.
Понимаю, затронута грустная тема. Кабы только грустная! Она ещё сверх того — жгучая. Речь идёт, в сущности, о месте и роли так называемой массовой культуры в художественной жизни общества.
Одно из отличительных свойств массовой культуры — её всеядность в выборе средств эмоционального воздействия на людей. Собственно, все средства хороши, были бы они только ориентированы на невыработанный (или дремлющий, временно усыплённый) вкус. Вы, милые юноши и девушки, хотите, чтобы искусство говорило с вами о любви? Сейчас — в тысячный раз — будет исполнен «Айсберг». Вещица сильнодействующая. В основе её извечный мотив действительного или предполагаемого равнодушия возлюбленного. «А ты такой холодный, как айсберг в океане, и все твои печали под черною водой», Прямо-таки мороз по коже... Это вам не устарелая лирика, не какая-нибудь «Песня Сольвейг» или «Ой не світи, місяченьку». Айсберги ошеломляют.
И они не так безобидны, как может показаться на первый взгляд. Когда-то при столкновении с айсбергом пошёл ко дну «Титаник». Вот предостережение нашей художественной культуре. Большой культуре!
Недавно, проходя мимо рекламной тумбы, я обратил внимание на афишу, извещавшую о концертах пианиста джазово-импровизационного плана. Концерты как концерты, стиль, культивируемый исполнителем, завоевал право на существование, и, вероятно, может доставлять некоторое удовольствие. Забавное впечатление производила рубрика в верхней части афиши: «От классики до джаза». Одним словом, знакомая музыка: все эти старики Моцарты и Бахи тем лишь хороши, что проложили дорогу джазу двадцатого века. И позволяют интерпретировать себя в барабанно-саксофонном духе.
Итак, от классики до джаза — в музыке. А в кино — от «Цирка» до «Женщины, которая поёт» и «Сезона чудес», от «Музыкальной истории» до «Пришла и говорю». Эволюция музыкального фильма в сторону «массовой культуры»...
В рецензии на книгу стихов и прозы Андрея Вознесенского «Прорабы духа», опубликованной в журнале «Новый мир» (1986 г., № 1), С. Чупринин интересно рассуждает о компромиссах, на которые будто бы сознательно идёт в своём творчестве поэт, как посредник между читателем, не обременённым эстетическим багажом, и современной культурой. Отсюда, дескать, невольные — и чуть ли не извинительные — погрешности против требований доброго вкуса. Нет уж, погрешности, они погрешностями и остаются, и не им предназначено служить демократизации языка искусства.
Понятна озабоченность критика, отразившаяся в вопросе: ...Как быть с теми, кто и не услыхал бы имени Цветаевой, не прошуми по телеэкранам «Ирония судьбы?» Им что, так и коротать век в обществе М. Ножкина и И. Резника? (последний, напомню, кстати, сценарист фильма «Пришла и говорю» и автор многочисленных песенных текстов). Однако тонкая и ироничная, умная и немного печальная лирическая музыкальная комедия Эльдара Рязанова не тем ведь привлекательна, что приноровленная к «простым» запросам, протащила «контрабандой» и донесла до ушей профанов неведомое им щемяще-горестное стихотворение Марины Цветаевой. Честно заслуженная этой лентой популярность имеет простое объяснение: в лёгкой и непринуждённой форме с малого экрана ведётся большой разговор со зрителями. Разговор о том, чем они живут повседневно, об их душевных достоинствах и житейских слабостях. Пресловутая «массовая культура» и подлинная культура для масс — ну что здесь общего!
«Заметки пристрастного кинозрителя» — гласит подзаголовок. А не рискованно ли признаваться в своей пристрастности? Во избежание недоразумения заменяю эпитет. Пускай эти строки будут восприняты как монолог неравнодушного кинозрителя.
С. Широков.
Днепр вечерний. — Днепропетровск, 1986. — 24 февраля
|
|
|
|
