|
Советский воин (Москва) 15-83 (август)
Путь к себе
Письмо в редакцию:
«Разрешите, пожалуйста, наш спор. В части есть неплохой вокально-инструментальный ансамбль. Когда наша солистка Лена Одинцова поет песни из репертуара А. Пугачевой, каждый номер, что называется, проходит на «ура». Лена, по-моему, способная певица, у нее своя манера и, что очень важно, свой характерный голос. Но вот когда она начинает петь «под Пугачеву», все это исчезает — она тут же превращается в добросовестного подражателя. И я думаю, что горячие аплодисменты наш слушатель адресует не ей, а Пугачевой. А спор у нас такого рода. Я и мои друзья настаиваем, что в эстраде никому нельзя подражать. Нам возражают — и таких возражений немало, — что-де в искусстве, а тем более в эстрадном, все средства хороши, лишь бы было современно, броско, будоражило публику. Мы, в свою очередь, доказываем, что, например, Алла Пугачева никогда не стала бы Аллой Пугачевой, если бы растрачивала талант и эмоции на копирование эстрадных звезд. И так далее. По поручению участников армейской художественной самодеятельности сержант Евгений Князев».
И другое письмо:
« ..Я все чаще слышу (да и читаю в прессе): «Театр Пугачевой». Хотелось бы разобраться в этом понятии более детально. У меня ощущение, что Пугачева как-то неожиданно возникла на горизонте нашей эстрады, и поэтому мы, девятнадцати-двадцатилетние, не очень хорошо знаем, с чего она начинала, как нашла себя в песне. Рядовой М. Астахов. Заполярье».
Что ж, вопросы интересные и касаются не только проблем вкуса, но и некоторых важных сторон эстрадного искусства.
Рассказывая о популярной певице, обратимся к мастерам эстрады.
КЛАВДИЯ ШУЛЬЖЕНКО:
♦ Нигде, пожалуй, забвение чувства меры, нарушение вкуса не приводит к таким чудовищным результатам, как на эстраде».
ЛИДИЯ РУСЛАНОВА:
♦Эстрадный исполнитель всегда должен находить в себе смелость и ловкость, чтобы суметь, если случится, проскользить по лезвию ножа и не оступиться».
ЭДИТ ПИАФ:
♦ Величайший секрет искусства — быть самим собой».
А теперь вообразим себе Театр эстрадной песни. Сегодня здесь гала-концерт известной актрисы. Сцена в лиловом полумраке. Пирамиды аппаратуры, лес штативов и пультов, лианы проводов, зияющие глазницы прожекторов, готовых вспыхнуть, ослепить кинжальным светом. Еще царствует безмолвие. На просцениуме бледное пятно от единственного луча. Подле него серебрится луковица микрофона, как ухо, прислушивающееся к странной тишине...
И выходит она. И еще не успевает дойти до микрофона, как зал взрывается. Актриса вглядывается в море восторженных лиц и, возможно, успевает подумать: «Если бы мне, девчонке из 496-й московской школы, в очках, с длинной рыжей косой, предсказали, что все это будет со мной, я смеялась бы до упаду». Или вспоминается ей в такие мгновения первый успех? Едкость неудач, лед непонимания? Чего в жизни популярных артистов тоже хватает...
Она в привычном хитоне (возможно, в том, сотворенном талантом московского художника-модельера Вячеслава Зайцева), ее голову все так же венчает художественно-небрежная, экзотически-пышная прическа.
Музыканты на местах. И она прильнула к микрофону. Говорит каким-то неузнаваемым голосом что-то незатейливое, может, даже и не совсем складное, не продуманное загодя, как будто извиняясь, что вот-де она здесь «парит на сцене так высоко», а вы, мои друзья, там, в зале, «глядите на меня отрешенно», и между нами этот извечный свет рампы. С простых слов, смысл которых в том, чтобы поскорее пришло взаимосогласие сердец, и начинается почти каждый ее сольный концерт. Возможно, подобные обращения к залу, и излишни, зритель хоть и вслушивается вежливо-терпеливо в ее «домашние» признания, но ему уже трудно ожидание ее спектакля. Вернее, целого залпа спектаклей, где пролетают, сосуществуют философская глубина шекспировского сонета с хрупкостью галантного романса, дурашливость и смешливость мальчишеской выходки с драматической любовной исповедью или монологом о верности, заводная песенка-шлягер с задушевным народным причетом (вспомните хотя бы «Ой, дитя мое, дитятко»), овеянный паутиной печали звукописный пейзаж (скажем, о летних дождях) с грубоватой песней-шуткой про незадачливых королей. Ожидание калейдоскопа тех ее песенных спектаклей — нужно ли их называть, настолько они на слуху, — из которых могло бы сложиться понятие «Театр Аллы Пугачевой».
Кто-то из нас рукоплескал самобытному выступлению певицы в армейском клубе или заводском Доме культуры, кто-то видел ее на сцене городского эстрадного театра, а чаще всего она появлялась на телеэкране. Непрост и поучителен ее путь к себе. Поучителен для других эстрадных (в частности, самодеятельных) исполнителей.
Петь она начала еще в школе. Музыкой занялась, кажется, случайно. Закончила училище имени М. М. Ипполитова-Иванова, дирижерско-хоровое отделение. Работала в цирке аккомпаниатором. Участвовала в художественной самодеятельности Дома учителя. Как-то ей довелось выступить там с неказистой песенкой «Робот». Но она не просто спела, а чуть-чуть, исподволь, сыграла ее. Выступление приняли. Исполнительница впервые ушла со сцены довольной.
Вскоре Пугачева стала солисткой Липецкого вокально-инструментального ансамбля, затем эстрадного оркестра под управлением О. Лундстрема. А дальше закружили пути-дороги Росконцерта, выступления в молодежных программах Москонцерта, выездные творческие бригады радиостанции «Юность». Стройки, гарнизоны...
Любители эстрады услышали ее имя на рубеже 60—70-х годов. Но была она похожа тогда на кого угодно, только не на себя. И вдруг что-то случилось с ней: дерзость, что ли, обуяла — непременно найти свою песню, а значит, и себя в искусстве эстрады.
Памятен для нее 1974 год. Всесоюзный конкурс эстрады. Участвовала в нем с двумя песнями. И одной «Посидим, поокаем» заявила о своей непохожести. Правда, еще робко, следуя больше за исполнительской стильностью, чем повелевая выстраданным собственным стилем. А внутренние силы уже вызрели. Не хватало своей песни.
«Звездный час» настал в семьдесят пятом, осенью, на Международном фестивале «Золотой Орфей». Решительная походка. В голосе, в жестах, в мимике — никакого волнения, полнейшая раскованность и отточенность профессионала. Что происходит у нее внутри, можно только догадываться. Копна тяжелых рыжих волос над бледной маской лица, сведенный к переносице трагический излом бровей, утрированно-скорбные линии губ, испуганный, печально-отстраненный, как бы опрокинутый внутрь взгляд, провисшие складки черного платья (наряд не наряд, ширма не ширма?), сквозь него — то руки-плети, то руки-шарниры. Оркестр грянул стародавний цирковой марш (оркестровка П. Слободкина своеобразно расцветила мелодию Э. Димитрова), и началась песня...
Нет, она не пела. Так не поют. Это была игра. Но не на публику, а самовыражение. «По острым иглам яркого огня иду, иду... Дорогам нет конца. Огромный мир замкнулся для меня в арены круг и в маску без лица. Я — шут, я — Арлекин...» Она проживала на сцене жизнь героя. Мощь перевоплощения, характерность, эмоциональная достоверность. Сочный гротесковый образ.
Так рождалась эстрадная личность.
«Арлекино», на несколько лет окутав ее имя «магическим полем», не переставал завораживать слушателей (тиражи пластинок достигли астрономических цифр). Но открылось существенное: по-настоящему песня воспринималась только в сочетании со сценическим действием певицы-актрисы.
Вскоре — новый значительный успех — победа на Сопотском фестивале: исполнение истинно пугачевской песни «Все могут короли» Б. Рычкова подтвердило актерский дар певицы (забегая вперед, скажем и еще об одной творческой удаче — Пугачева «взяла в плен» избалованный эстрадными звездами парижский мюзик-холл «Олимпия»).
Правда, исполнять ей приходилось тогда и другие, «чужие» песни, но они отлетали от ее имени, как осенние листья от дерева. Становилось очевидно (не враз, разумеется), что есть смысл и цель существовать ей не просто как одаренной исполнительнице, а стремиться к зрелищности своего искусства, создать театр со своим репертуаром и авторами — поэтами и композиторами, с вдумчивой, изобретательной постановкой каждой песни, с арсеналом современной электронной техники и прочих средств, повышающих зрелищный эффект. Это почувствовали музыканты (возникли песни специально для нее), режиссеры (впрочем, Пугачева поняла это раньше других и закончила факультет эстрадной режиссуры ГИТИСа), кинематографисты (зимой 1979-го на экраны вышел фильм «Женщина, которая поет»). Осталось такое впечатление, что не Пугачева играла роль героини Анны Стрельцовой, а наоборот; но, собственно, фильм был на уровне подобных лент, в которых даже самая добросовестная кинодраматургия уступает музыкальным номерам, тем более при некоторой эстрадной рекламности таких работ. Впрочем, десять песен экранной Пугачевой-Стрельцовой весьма хороши. Приняли к сведению творческие особенности певицы и телевизионные мастера... Эстонское телевидение (режиссер Т. Ласманн, оператор М. Кярнер) сняло телефильм «Театр Аллы Пугачевой». Ей предоставили возможность поиграть вволю. Вот она поет, сидя на ступеньке эстрады Певческого поля, а рядом ребятишки — в качестве «подсодержания номера» («Песенка про меня»); вот проносится в той же компании спектакль «Первоклассник» («То ли еще будет!»); вот певица на шхуне («У меня есть три желанья, нету рыбки золотой»); вот идет она по взморью и мелькают уголки Таллина и его окрестностей («До свиданья, лето, до свиданья»), и снова, как рефрен, возвращение на Певческое поле к зрителям, к людям...
Сочную, броскую театральность певицы, ее стремление выявить и воплотить в песенном материале острохарактерный образ продемонстрировали и такие телефильмы, как «У Аллы» (1979) и «Монологи певицы» (1981).
О Пугачевой заговорила пресса (правда, первые рецензии отличались крайностью суждений), она выступала в лучших концертных залах, расширилась география зарубежных гастролей певицы. А сколько у нее было новых встреч! В том числе и с воинами.
— Песня обладает огромным влиянием, и я стремлюсь к тому, чтобы после моих концертов люди становились чище, добрее, красивей, — говорит певица после одного из концертов в зале гостиницы «Космос». И убежденно добавляет: — Надо идти в ногу со временем, с новыми музыкальными веяниями. Я не боюсь этого... Важно свое лицо и восприятие мира и музыки.
Л. Утесов как-то заметил: «Мне интересен эстрадный артист оригинальностью, неповторимостью. Но не меньше интересуют меня и творческие его родители. Ведь в эстраде или в цирке, скажем, очень важна культура традиции. Она многое объясняет...»
А что об этом думает наша героиня?
— Моей начальной школой были песни Шульженко, Руслановой, музыкальные кинокомедии с участием Орловой. Из зарубежных исполнителей близки мне Валенте, Стрейзанд, Минелли, французские шансонье... Но идеал для меня Эдит Пиаф. Слушая ее песни, постоянно ловлю себя на ощущении, что это моя мать в искусстве. Настолько я понимаю, что она делает, что хочет сказать...
Ее театр развивается: маски-образы, меняющиеся от песни к песне, уступили место песням-монологам от собственного лица. Например, произведения на стихи И. Резника, А. Вознесенского, других поэтов с музыкой А. Зацепина, Р. Паулса, М. Минкова, самой А. Пугачевой, считающей композицию не демонстрацией музыкальной одаренности, а потребностью души. То есть опять-таки песенные создания, отличающиеся исполнительским синтезом, постановочными элементами, театральностью.
— Современная эстрада движется в русле всего искусства XX века, и мы не раз наблюдали в любой из его областей вторжение муз в чужие владения — слияние кино и цирка, балета и живописи, драмы и музыки. В эстраде те же процессы. Отсюда идея театрализации песни. Без театрализации эстрада мертва, — признается певица и утверждает этот тезис собственным искусством. — Говоря о театре, я имею в виду театр условный, традиции ярмарочного, балаганного зрелища: по своей демократичности они близки к эстраде — искусству миллионов.
Непредсказуема, подчас терниста и причудлива судьба эстрадного артистд. Одному дарует она творческое долголетие, а вместе с ним и чудо нестарения. Другому отпустит мгновенную вспышку удачи и — забвение. Алла Пугачева есть. И есть покуда Театр Пугачевой. А завтра?
Ответ звучит оптимистично.
— После ухода с эстрады я мыслю себя в будущем только в одном амплуа — эстрадного режиссера. Хочу совмещать качества и режиссера-постановщика, и организатора, чтобы формировать программу, привлекать исполнителей, специалистов из различных областей творчества. Словом, объединять таланты такого нелегкого «легкого жанра».
В. Гусаров.
Советский воин. — Москва, 1983. — № 15 (август)
|
|
|
|
