|
Театр (Москва) 1-85
Мы уже рассказывали о творчестве Аллы Пугачевой, создавшей свой театр песни. (Многие читатели журнала прислали отклики на статью. Мы вновь обращаемся к творчеству этой певицы, чье имя привлекает к себе столь пристальное внимание.
И. Василинина
Еще раз об Алле Пугачевой
Любой художник имеет право говорить от своего «я», никто не может запретить ему это. Другое дело, насколько это «я», обращенное к миру людей, окажется им интересно. А происходит так только в одном случае — когда творчество художника так или иначе находит точки соприкосновения с жизнью общества. И чем больше этих общих болевых точек, тем ближе нам человек искусства, тем больше смысла видим мы в его творчестве, тем теснее отождествляем его с собственной судьбой. Тем он нам понятнее и дороже.
«Алла Борисовна!
Алла, наша Алла, моя Алла, — так начинается одно из писем, которые были присланы в редакцию после опубликования статьи «Алла Пугачева... Какова она сегодня». — Прочитала статью о Вас в «Театре» № 3. Считаю ее бескомпромиссной, объективной, хотя опять (в который раз!) небесспорной».
Очевидно, действительно, небесспорная, ибо она получила не только довольно много откликов, но и достаточно противоречивые суждения, высказанные в ее адрес. Кстати, хочу сказать, что в редакцию пришли не только письма, но было много телефонных звонков. Приходили с просьбой помочь достать интересующий их номер журнала. Мне рассказывали, что нередко статью эту читали вслух, коллективно. Что даже в транспорте, когда у кого-то в руках видели страницу с фотографией Пугачевой, находилось немало желающих узнать, где о ней напечатано. Упоминаю об этом лишь потому, что твердо убеждена и считаю это вполне естественным — причина интереса в объекте критического анализа, в самой Алле Пугачевой.
Хотя, что скрывать, приятно узнать:
«Мы читали статью в вашем журнале об Алле Пугачевой и вот пишем Вам от имени 50000 (здесь нет опечатки, эта грандиозная цифра и в самом деле указана в письме. — И. В.) читателей Республиканской библиотеки в Армении и лично от нас,
двухсот библиотекарей. Пришли прочитать эту статью все, потом долго длилась беседа, суждения, мнения».
«Пишу Вам не потому, что мне нечего делать, как только писать отклики в редакцию. Напротив. Но ведь дело в том, что Вы пишете о ПУГАЧЕВОЙ» (фамилия так и выделена автором вся прописными буквами. — И. В.).
«Уважаемая редакция!
Пишу Вам от восторженных чувств! С удовольствием прочла статью о своей любимой певице Алле Пугачевой».
И совсем уж без волнения нельзя читать такое сверхэмоциональное начало письма:
«Вчера я прочитал один из материалов в вашем журнале. Читать его спокойно не было возможности. Мешали нервы и слезы. Я стучал кулаком по столу, свистел, орал, стонал. Дочитав, я почувствовал, что очень устал. Лег на диван и заплакал». (К этому письму, выдержанному от начала и до конца в таком же нервно-откровенном тоне, приложено фото: очень молодое лицо, серьезное и простодушное одновременно.)
Однако я отнюдь не собираюсь создавать впечатление, что отклики были исключительно такие. (Правда, лишь одно послание достаточно грубо ругало певицу, а заодно и критика за то, что она позволила себе в столь уважаемом органе, как журнал «Театр», обратиться к столь сомнительному явлению на нашей эстраде. Но так как автор захотел остаться анонимным, то тем самым он, естественно, избавил от необходимости любой полемики с ним.)
Многие прежде всего обиделись за свою любимую певицу, испугались, что критика в ее адрес сильно травмирует актрису.
«Ведь она и без этого мучается, каждая ее песня стоит для нее целой жизни, здоровья, сердца, а еще такие письма, разговоры. Нужно помогать таким людям, дать им возможность спокойно работать, не мучаться. Ведь и без этого горят...»
«Наверно, в душе популярной певицы и по сей день живет тот никому не известный «гадкий утенок», который смог превратиться в прекрасного лебедя. К счастью, это произошло. Но, конечно, ей нелегко. С одной стороны, небывалая популярность. С другой — упорная предвзятость к ней, неприятие, нежелание увидеть то, что не видно с первого взгляда».
«Прочитала статью об А. Б. Пугачевой, которая насквозь проникнута убеждением о «вульгарности» певицы. Хочется надеяться, что у Аллы Борисовны достанет мужества перенести настрой этой статьи».
При всей искренности чувств, которая сквозит в каждом слове этого письма, хочется все-таки заметить, что иные читатели не совсем ясно представляют себе разницу между профессиональным разбором работы любого, в том числе и Пугачевой, исполнителя и заздравным тостом. Но что поделаешь — любовь! Вот и оскорбились за своего кумира, принимая его полно, восторженно, безоговорочно.
«Не подумайте, что перед Вами экзальтированный поклонник. Отнюдь. Этой женщине следует поставить памятник при жизни, она на уровне Пиаф, только наша, национальная. Вы начинаете с того, что предъявляете разнообразные мнения о певице, мнения друг друга исключающие. Ну и что с того! Мнений много, истина одна. Вы заканчиваете статью словами: «Будущее покажет». Именно будущее! Возможно ли с совершенной уверенностью судить о небывало новом явлении современности из настоящего времени. Не подумайте, я не хочу обидеть Вас, Вас я совершенно не знаю. Но ведь разговор идет о Гении!»
Вот так — ни много и ни мало — о гении. И именно с этих позиций, объясняя и утверждая их, автор письма разбирает и анализирует статью, то соглашаясь, то активно полемизируя с ней.
«Уважаемый товарищ редактор!
Прочитала в журнале «Театр» № 3 за 1984 год статью под рубрикой «На перекрестке искусств» об Алле Пугачевой и не могу не поделиться своими мыслями и чувствами, которые она вызвала. Первое. Считаю правильным, что столь серьезный журнал «заговорил» о театре Аллы Пугачевой. Второе — статья мне не понравилась...»
Что и говорить, приятного в таком признании мало, но потому с особым вниманием вчитываюсь в письмо, в котором вполне обстоятельно излагается позиция автора, причины его расхождения с точкой зрения критика.
«Талант — народное достояние, — справедливо говорится в нем. — Эта формула нашего общества должна стать применима к творчеству Пугачевой. Не знаю, какие формы заботы о таланте актрисы нужно проявить, но то, что мы (общество) должны быть заинтересованы в целенаправленном его применении — это бесспорно. Народным достоянием нужно распоряжаться рачительно. Наверно, нужно подумать над применением богатств таланта Пугачевой, учитывая ее бесспорное влияние на огромные массы людей, особенно на молодежь».
Зачем я привожу все эти высказывания и суждения, которые подчас, при всей их подкупающей искренности, субъективны и наивны с точки зрения профессионала? Совсем не затем, чтобы устроить «ликбез» — как правильно понимать критическую статью. Все гораздо проще. Хочу лишний раз подчеркнуть, как действительно любимо искусство Пугачевой. Мы подчас излишне общо представляем себе вкусы, мнения, пристрастия зрителя. А в этих высказываниях звучит его вполне реальный голос, к тому же громко, откровенно, без ложной скромности раздавшийся в защиту своей любимицы. Игнорировать подобный факт не стоит, и прежде всего не критику— самой исполнительнице.
Совершенно очевидно, что феномен Аллы Пугачевой не случайная волна сиюминутного увлечения, что, случается, взметнет шумно и мгновенно спадает, чтобы никогда уже больше не подняться. Известность этого имени никоим образом не связана с усилиями критики. Есть нечто бесконечно дорогое в том, что творчество этой певицы волнует самых разных людей нашего общества. Молодой человек из далекого северного поселка плачет, конечно, не потому, что читает статью — она лишь вновь помогла ему вспомнить, ощутить, пережить мир песен Пугачевой.
Звонок в редакцию. «Я с Вами говорю по поручению моих коллег из архитектурного бюро. Мы прочитали вашу статью...» И идет долгий подробный разговор о творчестве Пугачевой, об интересе и претензиях к нему, о мыслях и чувствах, которые рождают ее песни, о ее замыслах на будущее.
Статья действительно кончалась словами: «Будущее покажет». Но в который раз приходится убеждаться, что любое будущее— часть уже существующего нынешнего дня. Не успел выйти в свет номер журнала с разговором о Пугачевой, с разбором того, что она уже сделала на эстраде, как певица предложила публике свою новую программу «Пришла и говорю» — грандиозный гала-концерт в зале спортивного комплекса «Олимпийский». Попасть на него было чрезвычайно трудно даже сотруднику редакции. Хотя, честно говоря, при всей любви к Пугачевой и самом искреннем интересе к любому ее выступлению идти было страшновато. Отпугивал прежде всего масштаб зала, вмещающего 15000 зрителей. Можно ли при этом что-либо по-настоящему увидеть и услышать? Услышать оказалось возможно — мощные динамики, установленные в самых разных точках зала, помогали тому. Правда, иногда они настолько оглушали, что заставляли усомниться, сама ли певица поет, или работает с помощью фонограммы. Видно же было совсем неважно — «словно смотришь в бинокль перевернутый». Надо было быть Аллой Пугачевой, чтобы столь отважно решиться на освоение такого зала. Надо быть Аллой Пугачевой, чтобы этот многотысячный зал в течение двух недель ежевечерне был заполнен до отказа (а сколько еще сотен человек упорно спрашивали лишний билет!).
Видимость полного успеха как будто была. Ну, а по сути? Здесь уже дело обстояло несколько сложнее. Не удалось певице до конца подчинить себе внимание многотысячной аудитории. Конечно, причины того— малая приспособленность самого помещения для концерта, слишком велика дистанция, отделяющая исполнителя от зала. Но дело все-таки не совсем в этом. Как ни обидно, певице Алле Пугачевой во многом помешал режиссер Алла Пугачева. Мешало обилие всяческого антуража, заполнившего сцену. Огромное количество участников кордебалета, цирковые номера, обильная игра светом, волны то ли тумана, то ли дыма, заволакивающего подмостки, автомобильчик, на котором разъезжала актриса вдоль бесконечной рампы от одной тысячной трибуны до другой... Излишество изобразительных средств подчас так мешало проникнуть в смысл песни, что приходилось только диву даваться, как это никто не посоветовал певице-режиссеру отказаться от той или иной постановочной находки, как это она сама так нерасчетливо распоряжалась судьбой собственной песни.
К примеру. Звучит песня, а в это время на подмостки выходят воздушные акробаты и блестяще работают свое антре на сцене и под колосниками. Хочет того зритель или нет, но его внимание обязательно как бы раздваивается, в какой-то момент ловишь себя на том, что песню уже не слышишь, потому что затаив дыхание следишь за головокружительными трюками воздушного номера. Или когда звучит чудесная песня «Айсберг», досаду вызывает пар, туман, облака, дым — бог весть что еще заволакивающее сцену. К смыслу песни все это не имеет ни малейшего отношения. Тем не менее свое черное дело это «украшение» делает — заставляет отключиться от номера, поразмышлять о чудесах пиротехники.
Таких примеров достаточно. Досада на те преграды, что ставятся между песней и зрителем, возникает частенько. Дело не в том, что эстрадная певица обязательно должна находиться на сцене в полном одиночестве. Пусть кружится вокруг нее многоцветный, красочно разнообразный мир театра. Но он должен быть подчинен исполнительнице не формально, а целенаправленно помогать выявить то основное, ради чего она пришла к зрителю, чтобы говорить с ним.
За последнее время исполнительское мастерство певицы выросло, окрепло, в чем можно было убедиться и на этом концерте. Два часа без антракта песня следует за песней. Лишь на считанные мгновения уходит Пугачева за кулисы, чтобы переодеться. Все остальное время она на сцене. Она поет бегая, лежа, сидя, стоя, танцуя. Она вся — вихрь, движение, темперамент. Развеваются волосы, вздымаются, сверкают, переливаются волны платья. Огромные пространства сцены осваиваются ею без усилий, почти с реактивной скоростью. И ни на мгновение она не перестает петь. Ее музыкальность безупречна. Своим голосом она владеет с филигранным совершенством. Ее голос — послушный, редких возможностей инструмент, на котором она играет без видимых усилий, порой кажется, шутя передавая с его помощью и шепот любви, и стон ярости, убийственную насмешку и публицистический пафос, слезы разочарования и смех счастья.
И большинство песен ее очень хороши — и в музыкальном и в поэтическом отношении. К чести ее, в свою программу она включила не апробированные временем шлягеры, а целый ряд произведений новых. А этим, что эстрадный певец хорошо знает, увлечь зрителя, подчинить его себе труднее, это менее способствует быстрому, активному отклику зала, ибо прежде всего требует сосредоточенного внимания, своеобразной притирки к незнакомой мелодии. А это внимание как раз и рассеивалось. Талант Пугачевой, поддержанный обостренным интересом к ней зрителя, помогал преодолевать многие преграды, которые то и дело возникали между песней и залом. Но подчас бег с препятствиями и для исполнительницы и для зрителя бывал слишком уж изнурителен.
Но и это в конце концов не велика беда — такой концерт дело новое, для солирующей в нем бенефициантки непривычное, и стоит предположить, что его столь очевидные издержки временные.
Гораздо больше настораживает, когда в исполнительстве Пугачевой вдруг проскальзывают нотки самопоказа, самолюбования. Да, она действительно уже давно и упорно ищет пути предельного самовыражения, ясного и недвусмысленного проявления собственной личности, своей индивидуальности. Но некоторых столь же давно это настораживало. Во всяком случае, многие отметили, как безболезненно был Пугачевой «подправлен» сонет Шекспира: вместо «есть одна беда — твоей любви лишиться навсегда», она спела «моей любви». Но лично мне показалось, что спела так трагически-страстно, с таким отчаянным призывом вернуть былую любовь, с такой гордостью— не за себя, за Женщину, что не вызывала никакого шокирующего чувства. Но, очевидно, кое в чем истинно художественная исповедь стала уступать место сугубо индивидуальному разговору о себе. И вполне прав автор одного из писем, замечая: «Ей давно пора вырваться из плена личных переживаний и «заболеть» состраданием к другому человеку. Разве это не тема, которую должен поднимать Театр Пугачевой, с ее вселенской страстностью, исповедальностью и тем доверием, которым она пользуется у огромного числа людей».
Любой художник имеет право говорить от своего «я», никто не может запретить ему это. Другое дело, насколько это «я», обращенное к миру людей, окажется им интересно и нужно. А происходит так только в одном случае — когда творчество художника так или иначе находит точки соприкосновения с жизнью общества. И чем больше этих общих болевых точек, тем ближе нам человек искусства, тем больше смысла видим мы в его творчестве, тем теснее отождествляем его с собственной судьбой. Тем он нам понятнее и дороже.
Изначальный демократизм творчества Пугачевой был многим очевиден и многими оценен по достоинству. Его признавали даже те, кто относился к ее искусству в делом достаточно скептически, видя не только его сильные стороны, но и места вполне уязвимые, требующие дальнейшей работы, совершенствования, шлифовки, общей постановочной культуры, наконец. И все-таки именно достоинства — широта взгляда на мир, стремление понять человека, доверчивое стремление идти навстречу ему — все эти качества творчества певицы были основными. И здесь вновь хочется вернуться к письмам. Ведь самое значительное и интересное в них не оценка певицы или статьи, а то, как творчество Пугачевой подчас заставляет человека поделиться своим самым сокровенным. Почему?
«Ведь она, — поясняется в одном из писем, — для нас горит, для нас поет, для нас создает. Это благо, добро. От доброты люди становятся еще лучше, от доброты мир во всем мире и уважение и любовь. От доброты рождаются великолепные произведения искусств».
«Я понимаю ее, принимаю близко к сердцу ее героинь, по ее творчеству сужу о ней и как о человеке. Ее песни помогают разобраться в жизненных ситуациях, помогают в беде, помогают жить». (Судя по характеру письма, оно написано слепым человеком... Что еще к этому добавить?!)
«Она поет обо всех сразу, не о любом, не о человеке из толпы, а о каждом персонально, добирается до глубинных переживаний и потому так необычна и по манере и по репертуару. Ее искусство личностно. Она поет о личности и для личности. А личность всегда ждет, чтобы о ней заговорили именно как о неповторимости. У Пугачевой экстравагантность — путь к созданию образа, неизбежность, необходимость, когда целью ставится создание живого образа, а не голая его схема. Наконец, последнее, что, по моему мнению, страшно важно. Она поет о любви, о любви современной женщины, даже когда поет о королях и прочем. А что такое современная женщина? Она часто одинока, эта женщина, страдает от собственной эмансипированности и мужественности, ей необходимо сильное мужское плечо, привилегия быть слабой, хоть иногда обожание, рыцарское поклонение. Обо всем этом и заговорила Алла Пугачева».
«Знакомство с ней началось десять лет назад, и десять лет назад в газете «Труд»» написали о ней статью. С тех пор говорят и пишут о ней все и все. А мне и без этого все уже известно и понятно. Я ставлю на вертушку ее пластинку, и она сама отчетливо рассказывает мне о своей жизни. И я смеюсь и радуюсь, грущу и плачу вместе с ней. Она мой единственный и любимый друг. Она, чье имя сегодня такое звонкое...»
Вот это ощущение протянутой дружественной руки рождают у многих лучшие песни Пугачевой. Женщина, которая поет, заговорила о судьбах тех женщин, которые просто живут. Может быть, именно эта вера и позволяет иным из них писать любимой певице так безбоязненно-откровенно.
«Мне очень часто бывает плохо, мне почему-то часто не везет, но я ставлю пластинку с ее искренней песней и мне кажется, будто она говорит мне — не расстраивайся, все пройдет, все будет хорошо... И я верю в ее предсказание, в ее искренние слова. И когда я прихожу с работы усталая, сяду на диван чуть-чуть передохнуть и посмотрю на ее портрет, который висит у меня в комнате, у меня сразу пропадает усталость. И каждое новое выступление Аллы Пугачевой для меня лично — море эмоций и переживаний. Ведь без этого нельзя жить. Мне нужен реальный и любимый человек, который плачет и смеется, как я, говорит о моем горе и счастье. Он такой же, как я, только сильнее и умнее. Вот почему творчество Пугачевой оказывает на меня и многих моих знакомых не только музыкальное влияние».
«Я по натуре человек скромный, застенчивый. С людьми чувствую себя очень скованно. Любой человек, с которым я общаюсь, буквально подавляет меня, словно я нахожусь под гипнозом. Почти каждое обращение ко мне, упоминание моего имени заставляет меня краснеть до корней волос. Сколько было ситуаций, в которых ни один человек не покраснеет, ему просто в голову не придет, что можно от чего-то покраснеть, я же заливаюсь краской без труда и уж, конечно, без малейшего желания со своей стороны и ничего не могу с собой поделать. Друзей у меня нет, потому что со мной неинтересно. Из-за своей застенчивости, из-за своей постоянной боязни покраснеть я не могу ничего толком рассказать. Вообще я предпочитаю слушать, а не говорить. От того, что у меня нет друзей, не страдаю. Одна я чувствую себя увереннее и спокойнее. Вот почему мне нравятся такие качества Пугачевой, как смелость, раскованность. Ведь сама я этих качеств не имею, зато начинаю верить, что совсем не стыдно, когда человек владеет ими. И еще. Целеустремленность, настойчивость, трудолюбие — вот что отличает Аллу Пугачеву, и это главное. Для меня Алла Пугачева значит очень много. Мне нужны ее песни — этот неповторимый, удивительный мир».
«У меня, драматической актрисы (даже в плане амплуа невероятно близкой Вашей героине), теснейшее соприкосновение с Вашей образностью, сутью, понятием, эмоциональным взрывом, логикой, предвидением, ассоциативностью. Это вроде бы сложно и в то же время очень просто: оказывается, можно и нужно жить на сцене так, как живете Вы. У меня был период, когда шесть месяцев — полгода! — я не могла слышать Вас вообще — изъяла Ваши пластинки, немедленно выключала телек, радио: не слышать, не слышать, не слышать... Иначе не хватит мужества, сил... Такое в худший момент жизни может лишь говорить о духовном, эмоциональном единении. Объясняю. Дебют у меня в очаровательной пьесе, чудо редкостной роли, — отказалась от дебюта, — нет общего не то что «языка» с режиссером — общего видения житейской ситуации, глубины ощущения русского, истинно русского характера Женщины, темы ее. И вот в статье нашла подтверждение своей правоты. Не сетуйте на критика за то, что Вам придется не по душе. Всегда сохраняйте самое-самое-самое для Вас заветное — оно несомненно станет для нас ясно, понятно, доступно; будет волновать, возмущать, удивлять, негодовать... А что может быть прекраснее? И снова я обретаю надежду, и снова я ищу созвучия в себе Ваших мыслей, надежд, страстей и удивления. Хочется возродить в себе Женщину. Ах, как хочется.,. Пытаюсь воплотить свои надежды на сцене. Да поможет Вам Ваш талант, Ваше сердце, Ваш ум, Ваше женское начало. Всего Вам доброго, светлого, наисокровеннейшего!»
Как говорится у А. Н. Островского — этот поцелуй дорогого стоит!
«Дорогая Алла Борисовна!
Поздравляю Вас с Днем Победы. В этот праздничный, солнечный, мирный день и всегда я желаю Вам быть такой красивой, счастливой, нежной, как лирическая песня «Миллион, миллион, миллион алых роз». Человеческого счастья, много улыбок, успехов в Вашем благородном труде, новых прекрасных успехов, и чтобы в этот, такой праздничный день, исполнились все Ваши желания, как никогда. Чтобы мир, и прозрачное, чистое небо над головой, и яркое солнце. А эти ужасы войны никогда не повторились, и все люди планеты жили мирно на всем земном шаре».
Кому адресованы эти письма? Не просто персонально певице, а опосредованно той героине, тому художественному образу, который она создала особенностями и силой своего таланта. Той, что по-простому, по-земному, по-человечески оказалась близка и понятна многим людям. Но вряд ли можно рискнуть раскрыть свою душу той диве, что предстала перед зрителями в одной из песен Пугачевой в программе «Пришла и говорю». Сначала герлс, с услужливой заботливостью служанок, окутали ее длинным белым, то ли из меха, то ли из перьев, пеньюаром, в котором она, вольготно раскинувшись на подмостках, стала рассказывать о том, что настанет время и ей распрощаться со сценой. Но не возникало в песне ни тени печали или драматизма. В том, как долго тащили артистки кордебалета эту белоснежную мохнатую хламиду, как тщательно потом расправляли ее складки на певице, как небрежно затем она сбросила ее с плеч на пол, чтобы начать кутаться в ней и вытягиваться на ней — угадывался какой-то достаточно нескромный намек на шикарную жизнь эстрадной суперзвезды.
Пожалуй, во всей большой программе гала-концерта лишь этот номер вызвал ощутимо-откровенный смешок зрителя. Гораздо больше насторожила и огорчила передача, посвященная Пугачевой, показанная по телевидению. В ней самолюбование собой, своей жизнью проглядывало слишком уж очевидно. Передачу эту, сразу же после ее анонсирования, многие ждали с нетерпением. И внимательно смотрели. И долго обсуждали. Что же обсуждали в первую очередь? Паркет в квартире певицы (многие кадры передачи сняты в ее доме), достоинства кресел, ажурность занавесок, из-за которых певица, выглядывая со столь не свойственным ей до того миленьким кокетством, пела песенку про кукушку... А когда зритель в первую очередь замечает подобные вещи, это серьезный просчет создателей телефильма. К сожалению, певица предстала в нем прежде всего излишне самоуверенной хозяйкой, которая то и дело принималась поучать зрителя, как надо понимать и относиться к ее искусству. Случайно или нет, но получилось так, что нам больше показывали различные видовые сюжеты с участием Пугачевой, а сами песни в ее исполнении уходили куда-то на второй план. И заявлено это было сразу же, с первой песни «Арлекино», которая до сих пор любима зрителем, готовым слушать ее вновь и вновь. Однако изобразительный ряд передачи сминал и рвал музыкальное произведение. Исполняющую его певицу мы видели то на подмостках сцены, то перед микрофоном на радио, то идущую в окружении веселящейся молодежи по набережной. И песня от всего этого терялась, трагический Арлекин никак не сливался со счастливой женщиной в джинсах, которая прогуливалась вдоль реки. Вообще от главной героини этого фильма (так почему-то не хочется говорить) — Аллы Пугачевой — порой исходило так много довольства и менторской снисходительности, что становилось как-то не по себе. И только документальные кадры, переносящие нас в концерты певицы, вновь возвращали нам трагически-вольный, демократически-простой образ лирической героини, которой мы так дорожим.
Конечно, истинный художник не может в своем творчестве только лишь угождать публике, бесконечно варьируя темы, сюжеты и интонации, уже полюбившиеся ей. Это прямой путь к потере своей творческой индивидуальности, а значит — скорейший путь к забвению. Конечно, можно и даже должно относиться вполне спокойно к наивно-восторженному всплеску чувств в свой адрес. В одном из писем высказано пожелание: «Одно хочу просить — не довольствуйтесь успехом у... господи, как же их определить? Ну вот тех самых, вопящих, что ли? Ну их! — раздражителей на час!».
Думается, Пугачева это понимает. Когда на одном из концертов, после очередной песни, последние аккорды которой зал слушал сосредоточенно-тихо, вдруг раздалось надсадно-писклявое «Бис!», Алла Борисовна четко и холодно произнесла: «Девушка, я не беру с собой на концерт успокоительное». Зал бурно зааплодировал, приветствуя тем самым достоинство и гордость актрисы.
Однако письма, которые пришли в редакцию (сама певица, надо полагать, получает их значительно больше), показывают, что суть отклика, который находит ее творчество, носит далеко не праздный, не поверхностный характер, он по-настоящему глубок, серьезен, эмоционален. Как это ни громко звучит, но лучшие песни Пугачевой действительно по-своему помогают людям жить. Каким образом возникает эта, в общем-то, таинственная связь между сердцами художника и зрителя, понять до конца не всегда бывает возможно. Тут круто, нерасторжимо, неотделимо переплавлены общие закономерности времени и индивидуальные особенности творческой личности, историческая связь эпох и поколений и житейски-бытовые особенности обыкновенного сегодняшнего дня. Почему тот, кому вчера восторженно рукоплескали, сегодня забыт? Только ли потому, что мастерство его, как говорится, свелось к нулю? И так бывает, но реже, чем порой кажется. Значительно чаще художник не угадывает изменившийся климат своего времени, он еще творит по старинке, проторенно-привычно, а требования, чаяния, устремления жизни, а значит, и человека, уже изменились. Остаться с людьми на годы, стать в искусстве незабываемым — нелегкая задача, требующая постоянных подвижнических усилий. И та же Пугачева, хочется верить, прекрасно понимает это. Ее стремление вырваться из плена уже апробированного, отстоявшегося — очевидно. Организация последнего гала-концерта — подтверждение тому. Эту махину надо не только задумать, но и поднять, осуществить, организовать, привлечь людей. Гораздо проще эстрадному исполнителю довольствоваться обыкновенным концертом — меньше хлопот, привычней, спокойней. Пугачева выбирает трудную, непроторенную дорогу, стоит ли удивляться, что оказалась она не столь гладкой, как мечталось. Вот только пусть художник всегда идет путем воли и познания, а не мурлычет на теплом коврике у теплого камина, пусть у художника будет всегда больше сомнений и тревог и меньше успокоенности и благодушия. Почему человек всегда откликается на тревогу, волнение, смелость и в радости и горе — словом, на любой широкий эмоциональный порыв и в конечном итоге равнодушен к мещанскому умиротворению? Может быть, потому, что сама жизнь не проста, нервна, чревата неожиданностями, требует постоянного напряжения, усилий, борьбы, как дорогой подарок преподнося лишь считанные спокойные минуты — и каждый знает это на своем опыте, на своей судьбе, по своим течениям житейских будней. И потому всегда бывает благодарен художнику, который не благодушествует, но, раскрывая в. своем творчестве (насколько полно, естественно, зависит от степени таланта, от меры его серьезности и гражданской ответственности) всю глубину страстей человеческих, говорит: можно выстоять, можно обрести себя, можно быть счастливым, как бы ни была трудна жизнь, жить все-таки стоит, это прекрасно. Именно за это, надо полагать, и полюбили зрители лучшие песни Аллы Пугачевой, полюбили ее страстную, сильную, жизнеутверждающую героиню, оценили те усилия, которые вложила актриса в ее создание. И потому завершат эту статью слова благодарных слушателей певицы:
«Если есть возможность, передайте заслуженной артистке РСФСР Алле Борисовне Пугачевой, что мы, зрители и слушатели, ждем от нее новых свершений, достойных нашего времени и ее таланта. Это правда, а не слова вежливости».
Р. S. Спасибо тем, кто прислал свои письма в редакцию: Е. Калининой (Ленинград), N. N. (Новосибирск), Л. Хромовой (Кишинев), О. Путиной (Куйбышев), А. Соловьеву (Карельская АССР, поселок Хелюля), И. Соколовой (Свердловск), С. Герасимовой (Сызрань), Н. С. (Москва), М. Кошкарян (Ереван), А. Сугушвили (Тбилиси). И всем тем, кто случайно или сознательно не сообщил свои фамилии.
Театр. — Москва, 1985. — № 1 (январь)
|
|
|
|
