|
Аврора (Ленинград) 12-85
Краткая хроника «Сезона чудес»
Воскресенье
Подмосковный аэропорт Быково похож на филиал универмага. Час дня. Предъявив паспорт и билет, прохожу под железной аркой сквозь магнитное поле. Оно не пикнуло. (Ассоциация: поставить такие арочки у входов на сцену — дескать, мы не несём на эстраду ничего пошлого.) Я последний. В дверях автобуса застыли предпоследние. Краем глаза отмечаю наушники от «уокмена». Первая мысль: не один я такой меломан лечу в Черкассы. Вторая мысль: а, это Алла Пугачёва с директором своего ансамбля.
Алла Пугачёва — героиня этой хроники и всем известная певица. Сейчас она в узких черных очках (чтобы не узнали, думаю), молчит, смотрит вниз. Похоже, чувствует себя неуютно.
Директор ансамбля работает с Пугачёвой уже не то шесть, не то семь лет: как-то они пытались это припомнить и сошлись на том, что уже очень долго. Каждый, кажется, относил это на счёт своей собственной терпимости. «Просто я люблю свою работу», — говорит директор с гордостью и тяжким вздохом одновременно. Да, нелегко управляться с фантасмагорическим бытием звезды эстрады. Ранняя седина ему идёт.
Он меня узнаёт. Тут и Пугачёва поднимает глаза, не снимая очков. «Не ждали»… Несколько дней назад мы договорились, что встретимся в Черкассах на съёмках фильма «Сезон чудес», но здесь, среди будничных пассажиров с авоськами и крошечных самолётов… Как в электричке.
Пугачёва выбирает место у самых винтов, чтобы видеть, как будет выпускаться шасси. На взлёте это колесо просто завораживает: бьётся на своих рессорах, как живое, и силится взлететь. «Я ему помогаю». Она с неожиданной «детскостью» улыбается, косясь в иллюминатор. Дружно поддержанное колесо уже блаженно зависло в воздухе. В ряду за нами возится младенец по имени Артём. Факт попадания между двумя Артёмами воодушевляет Пугачёву. Ей нравится это имя. (Вообще она верит в приметы и любит число «13».)
Промежуточная посадка в Брянске. Пассажиры исчезают в аэровокзале, мы втроём топчемся под крылом самолёта. Командир разрешил. Не тут-то было, мощный окрик: «Всем немедленно в здание!» Направляемся. Видя нашу безропотность, худощавая гражданка начинает греметь ключами и настойчиво поторапливает: «Запираю дверь!» «Запирай, запирай», — думаю я, останавливаясь, но Пугачёва уже припустила иронической трусцой навстречу испепеляющему взгляду дежурной.
«Наверное, не узнала?» — предположил я. Пугачёва: «Как же! Именно узнала. Некоторым доставляет принципиальное удовольствие показать, что ты им не звезда». Затем с неожиданным пафосом произносит: «И правильно делает. Человек на рабочем месте… Сколько тут за день перед ней всех проходит…»
Реакция людей на Пугачёву редко бывает непринуждённой. Большинство напряжённо глазеет с дистанции. Некоторые, обязательно испуганно улыбаясь, просят автограф. Третьи сохраняют равнодушие с такой силой, что скулы сводит.
…И вот прилетели. За оградой аэродрома немало сотен любопытных зрителей, на лётном поле — особы приближенные. Танцевальное трио «Экспрессия» и режиссёр фильма Георгий (Юрий) Юнгвальд-Хилькевич. Юрий снял уже много фильмов (самые известные — «Опасные гастроли» с Высоцким и «Д’Артаньян и три мушкетёра»). Не знаю, как фильмы — не видел, но сам по себе Хилькевич располагает к себе. Пятьдесят лет, но живой и увлекающийся, как мальчишка.
Гостиница «Октябрьская». Здесь мы встречаемся с выскочившим на шум в коридор Юрой Чернавским, композитором фильма. Он хорошо знаком танцующему народу по популярному циклу «Банановые острова». Чернавский любит три слова. Существительное «фишка» (объект творчества, конкретное значение зависит от контекста или понимается интуитивно). Прилагательное «чумовой» (или просто «чума» — нечто замечательное, необычное, поражающее воображение). И глагол «рулить» — добиваться желаемого эффекта. Денно и нощно Юра «рулит фишку», чтобы была «чума». Он пишет удивительно яркую электронную музыку, и у него получается, как ни у кого. Юра сам под стать своим компьютерным песням: очки загораживают пол-лица, движения в стиле Буратино и медленноскрипучий голос. Строго говоря, Чернавский — главный зачинщик текущих событий. Пугачёва давно собиралась с ним поработать, но всё недосуг было. А тут дебют молодого композитора в кино… «Надо поддержать!..» — говорит она. Но подчёркиваю, что это не «благотворительность», ведь музыкальный материал действительно хорош.
Юра — мой сосед по номеру. Вид на Днепр, шикарные песчаные отмели и лежащие на них чёрные железные трубы. «Чумовая» натура.
Вечером мы едем на другую натуру, хотя и похожую. Турбаза «Сокирно» на берегу реки. Сосны, пляжи, идиллический домик героя фильма, художника. Пугачёву сегодня не снимают, просто показывают здешние прелести и поднимают боевой дух съёмочной группы. Насморк и кашель. Её силком сажают на стул перед иллюминированным кинопейзажем и обкладывают пледом. Надоело, идём гулять. В тихой воде (шагов семь от берега) стоит телефонная будка, ожидая своего участия в очередном эксцентрическом эпизоде. Фотографы щёлкают даже в темноте.
«Я не видел фильма „Женщина, которая поёт“». — «Зря, зря…» — «Говорят, он совсем плохой». В этом месте Пугачёва устало возмущается: «Я говорила всем — фильм не плохой и не хороший. Он музыкальный. Снят, кстати, по тем временам отменно. А сейчас посмотреть, по прошествии лет, просто интересно». Разговор прерван атакой красивых детей, любовно отобранных Хилькевичем для своей картины. «Тётя Алла!» — Они прыгают вокруг, как мячики. — «Нас сюда послали, чтобы вам не было скучно». Галдят без умолку и очень забавно: «Вон летит разноцветный самолёт!», «Дениска развёл маленький огонь на большом пространстве», «У нас есть ваша пластинка „Зеркало от души“…»
Мне нравится, как «тётя» относится к детям — без умильности и лубочной ласки, а вполне серьёзно. «„Разноцветный самолёт“ — какой образ! Кто бы из нас, взрослых, такое придумал?» Непринуждённо общаясь с детским коллективом, идёт обратно к залитой светом софитов хате. «Не растеряла ещё все школьные навыки…» Оказывается, Алла Пугачёва полтора года работала учительницей пения.
Полночь. Ужин. Варёная картошка с селёдкой. Выбор Пугачёвой. Уверяет, что любит. Спокойной ночи.
У нас в номере — Чернавский и Арунас Сторпирштис, исполнитель главной роли в фильме. «Она настоящая актриса, не знаю больше никого на эстраде, кто не боялся бы выглядеть так эксцентрично». Юра (палец поднят вверх): «Она творческий человек». Я: «Её нелегко понять».
Понедельник
С утра пораньше на базу. Время разговоров для Аллы. «Вам как корреспонденту должно быть интересно: я недавно получила письмо от одной давней поклонницы, Наташи… (она фамилию назвала, но я-то её забыл сразу. — А. Т.). Я ведь вообще все письма читаю, только отвечать не могу, хоть и обижаются. Так вот, она пишет: вы, Алла, раньше были интересная, а теперь стали таинственная. Это она очень тонко подметила (вам бы, журналистам…) — раньше я была откровеннее, я пела про себя, и поэтому была ближе и понятнее публике… Теперь другое — этой открытости нет. Пою какими-то иносказаниями… Пережидаю». Чернавский: «Чего пережидать, Алла?! Надо делать то, что хочется, рулить фишку!»
…Так, отличный костюмчик сообразила себе для съёмок тётя Алла. Красные «лосины», белые сапожки, красный шарф, белая майка с собственным изображением (шведский импорт), серый пиджак. Песня «Робинзон». Неоглядный кордебалет (сотни две отобранных Хилькевичем по «фактурному» признаку черкасских учащихся) вяловато повторяет движения хореографа фильма Бориса Моисеева. Пассивность хлопцев и девчат истомила Пугачёву. Она выскакивает на плац сама и показывает, как надо танцевать.
Дубли, дубли. Солнце. Как на пляже. Очень милая обстановка на площадке. Хилькевич — самый не нервный, заботливый и культурно изъясняющийся режиссёр из всех, работу которых мне приходилось наблюдать. Вот Пугачёва сидит в антракте между дублями на впечатанном в траву стуле. Смотрит ни на кого. Вокруг неё вакуум, заполняемый только щелчками фотоаппаратов. Это то, что она любит называть «публичным одиночеством». Тогда я ещё не знал, чего ожидала всеми фибрами в эти минуты затишья Алла Пугачёва. Она ожидала команды снова начать работу… Однажды я привлёк к своей особе излишнее внимание, и мне стало как-то не по себе, что Пугачёву позабавило. «А вам-то нравится быть в центре, чтобы все глазели и снимали», — проворчал я. «Нет, просто я привыкла. А вообще не нравится. Я лучше буду работать, сколько угодно работать — только не влипать в эти ситуации, Публичного одиночества…»
…Мы поехали обедать. Недалеко. Уставшие и голодные, все едят молча. Непривычно. Директор ансамбля скаламбурил: «Обед молчания!» Тут начинает выступать растроганный Хилькевич: «Я давний поклонник. Я сам бы побежал за автографом. Я слышал о вас столько ужасов. Что с вами невозможно работать. Что вы грубы, резки и обидчивы. Всё ложь, обман. Вы покладисты и восхитительны». Прожевав котлетку, Пугачёва пробурчала: «Никому не говорите об этом. Пусть боятся!» Потом она пояснила — пусть боятся те, кто надеется «дёшево прокатиться» за счёт её имени. Она сама привыкла работать и не терпит халтуры. Но видит: Хилькевич тоже не лентяй. Следовательно, какие могут быть обиды!
Финал: Пугачёва в столовой на раздаче автографов.
Возвращаемся на закате. Должны быть съёмки у интригующей телефонной будки. Кордебалет отпущен. Осветители возятся с аппаратурой, мы мнёмся на вчерашнем песчаном пятачке. Плывут пароходы, не салютуют Пугачёвой. (Знали бы они…) Разговариваем. Магнитофончик висит у меня на плече, но я ничего не записываю. (Я предупрежу, когда нажму на красную кнопку. Это будет послезавтра.) И ничего не стараюсь зафиксировать. Но что-то всё равно запоминается. «Я общаюсь с незнакомыми людьми через песни. Так они меня узнают. Но ещё не знают. Многие думают: раз я им нужна — значит, я им и ясна. Я-то знаю, что это не так, что не так легко меня понять. Нет ещё таких песен, где я сказала бы всё. Наверное, это и неплохо. Есть о чём поговорить — значит, ещё попою…».
Вторник
Облюбованная кочка на песчаном мысу. Сижу в подобии позы лотоса, ловлю последний шанс для загара. Двадцать пятое сентября. А у нас — разгар «Сезона чудес».
Пугачёва, к счастью, вне романтического сюжета. Три песенных номера, в которых она снимается, — это своего рода крошечные вставные новеллы (или сны главного героя?), вольные комментарии к переживаниям действующих лиц. «Робинзон» — наивная игра в одиночество; «Белая дверь» — проникновение в некие врата прекрасного и возвышенного… (Третью песню, «Отражённое в воде», будут снимать позже, в Москве.) И всего-то… Помимо музыки Чернавского, для Пугачёвой здесь есть ещё одна «приманка»: её номера снимаются в новомодной и редко ещё практикуемой стилистике «видеороликов». Вместо солистов, старательно раскрывающих рот под фонограмму, и дежурного рояля в кустах, «ролики» населены рядом действующих лиц, наделены символическим сюжетом, спрессованным стремительным монтажом в трёхминутный песенный формат. На это уходят дни съёмок и километры плёнки, но — интересно. «Иногда съёмки одной песни дают больше, чем, скажем, целого телеконцерта, — говорит Пугачёва. — Здесь работа по-настоящему творческая, и мне она тем более полезна, что позволяет нащупать какие-то ходы для большого кино».
Первое на очереди — это «Пришла и говорю», «сольная» лента на «Мосфильме». Режиссёр Наум Ардашников. «Почему бы вам хоть раз не поработать с сильным режиссёром?» — «У меня есть один, но я его пока придерживаю». — «Кто же?» — «Я».
Сколько раз я слышал от умудрённых собеседников стандартную фразу: «Конечно, талантливая певица! Но ей бы хорошего режиссёра, человека со вкусом, чтобы мог направить, чтобы мог окультурить, чтобы мог осадить…» Сейчас мне кажется, что все они неправы. Пугачёва не пьеса, чтобы её играть, и не актриса, которой можно манипулировать (сколько на сцене и на экране этих культивированных куколок — и кому от этого лучше?). Она — театр в себе. Режиссёр-актёр. Это нетрудно понять, понаблюдав за ней в труде и на досуге. Пугачёва всё время играет, причём нескольких персонажей. Мгновенная смена амплуа ошеломляет. Сейчас она инженю, через минуту женщина-вамп, через полторы — простая труженица, через две — фурия. «Какая же из них настоящая Пугачёва?!» Такая она — Человек на котурнах.
«Общаясь с этой женщиной, — признался как-то Хилькевич, — будто идёшь по минному полю». К счастью, он не пытается перепахать это поле и «отрежиссировать» Пугачёву в меру собственных представлений. Напротив, Юра с благодарностью переложил на плечи Аллы Борисовны львиную долю своих постановочных обязанностей.
Костюм, который придумала себе Пугачёва, четырём из пяти покажется чудовищно безвкусным, но он абсолютно точно соответствует бесшабашному настроению песни. И эта органичность — признак вкуса. Как вот сию минуту (ненадолго возвращаемся к позабытой хронике): вместо того чтобы изображать радушную хозяйку, смахивающую метлой пылинки с крылечка дома своего, она верхом на этой самой метле носится по двору и швыряет в камеру полотенце. Упоительная сцена. Жалко будет, если не войдёт в фильм. В перекуре Чернавский запускает фонограмму какого-то своего очередного тевтонского кибершлягера. Пугачёва исчезает в глубине домика. Вновь является из темноты на крыльце: «замороженный» лик, в руке — нечто типа коленвала. Танец-импровизация: проникающе страстные и обречённые взгляды в процессе механически-угловатых манипуляций с предметом из промтоваров. Какой режиссёр смог бы смоделировать непостижимые зигзаги её творческого «я»? Обуздать их ещё можно, но это скучно, это не Пугачёва. И проблему Пугачёвой я вижу скорее в том, что её «недостаточно», а не «слишком много», ибо в жизни своей, в своих «вольных упражнениях» она часто гораздо интереснее, чем на сцене. Тому есть несколько причин. Неписаные законы лёгкого жанра («что можно, что нельзя»), которые Пугачёва попирает, но в последнее время с оглядкой. Это трудно, очень трудно — не обмануть ожидания с трудом завоёванной аудитории. Обилие посредственного музыкального и текстового материала. И другие, наверное. Пугачёва всё это знает. И ищет то входы, то выходы — будь то сотрудничество с молодыми нетривиальными авторами, попытки утвердиться в видеожанрах или идея Театра песни…
…Обед молчания номер два прошёл. Возвращаемся пешком вдоль реки. Я рассказываю о недавней поездке в Вологодскую область и о сохранившейся там навигационной системе времён царя Петра I. Пугачёва тут же вспоминает рассказ Платонова «Епифанские шлюзы». Ваш корреспондент сконфужен. Не помню историю, хоть убей. К вопросу об эрудированности и «общей культуре».
Ночь. Не так уж тиха. Над затемнёнными днепровскими просторами льётся мелодия песни Юрия Чернявского на стихи Леонида Дербёнева «Белая дверь». Следом за ней тянутся клубы химического кинодыма. Час прилива. Как шагреневая кожа, сжимается и без того небольшой полуостров. Здесь фантазия создателей будущего кинофильма создала узнаваемое подобие сюрреалистических ландшафтов Кирико или Дали. На песке гармонично расставлены: старинные часы, мольберт с прильнувшим к нему героем фильма — художником, антикварная мебель, седовласая бабушка с красивой внучкой и неопознаваемые белые объекты. Плюс упомянутый дым, танцевальное трио «Экспрессия» в одеяниях для «Жизели», плеск великой реки… Это мир за «белой дверью», мир Искусства (с большой буквы), «Божественная красота! — как восклицал Юра Хилькевич. — То, что нормальному человеку и присниться не может!» Муза-жрица Пантеона прекрасного, Пугачёва, в чёрном, белом и блестящем, пропев куплет, садится на антикварный стул верхом и грустно посматривает в камеру. «Нет, нет, Алла Борисовна», — Хилькевич вежливо просит её принять более «эстетную» позу. Та дисциплинированно не протестует, делает так, как просит режиссёр, и в следующем дубле, конечно же, получается хуже, хоть и нога на ногу…
Среда
Уже с утра мерзкая погода. О загаре смешно и думать.
Приезжаем в среднюю школу. Вновь «Роби», сцена в классной комнате. Пугачёва дирижирует указкой и под назидательные слова «В этом сезоне поем о Робинзоне» танцовщицы в пикантных школьных формах водят хороводы между парт.
Наблюдаю наяву сцены, до сих пор виденные только в зарубежной хронике по поводу бнтломании и тому подобного. Вот так бы резво бегать массовке на пляже… Сотни детишек и подростков с исключительным проворством преграждают, обступают и напирают. Без признаков агрессивности, конечно. Просто каждому хочется поближе. Пугачёва быстра и твердолика. Привычное дело.
«Школа много потеряла, лишившись в своё время такого педагога. Да. Училка была бы модная… Мини, чёрные очки, зачёсанные коком волосы. Какой директор бы вытерпел?» — смеётся Пугачёва.
Вернулись в гостиницу. Никого нет. Алла Пугачёва полное одиночество не любит пуще «публичного». Общаемся за бутылочкой «Саян». Жуём «запретный плод» — пирожные, и вдруг ко мне прибредает позабытое было желание записать разговор.
— Вы не такая же, как все, а? — без обиняков спровоцировал я певицу и включил «запись».
Лицо, которое повернулось ко мне, было исполнено потусторонней таинственности. Вещим тоном колдуньи она проникновенно произнесла:
— О да, на нашей планете все не такие, как вы, земляне… Мы танцуем и поём песни без слов. — Внезапная перемена: — Вы что, в самом деле? Экие вопросы! Хотя, впрочем… Мне всегда казалось, что я иду в толпе своих одноклассников и именно на меня все смотрят. Никаких причин для этого самообольщения не было, потому что я была самая… незаметная среди всех. Ощущение того, что на меня направлены взгляды, камеры, заставляет всё время, даже на пустынной улице, «держать спину». Вы спрашивали у меня, устаю ли я, нравится ли, что я всё время в центре внимания… К этому привыкнуть невозможно. Привыкнуть к этому могут или люди нескромные, или халтурщики. Я вроде виду не показываю, нечего делать, сижу, наблюдаю за съёмкой. Но в это время я знаю, кто за мной следит, сколько людей сейчас говорят обо мне, кто иронизирует, кто полемизирует, кто уже посылает ребёнка за автографом… И нельзя расслабиться, надо держаться. Никакая работа так не утомляет!
Я, конечно, не знала, что буду артисткой. И, наверное, из-за того, что я даже об этом и не мечтала — как-то воображала себя ею. Внешность была — да, уникальная… Рыжая, очки круглые, коса-селёдка… Ужас, ужас. И всё равно казалось… И это мне давало возможность быть лидером в классе. В кого-то могли влюбиться, они были красивее, все это знали. Были усидчивее. Но я была лидером. Была круглой отличницей. Мне сидеть за партой было не так интересно, как отвечать урок. Потому что я вставала лицом к классу. Это был для меня зрительный зал. И если я не знала чего-то — это было для меня просто ужасно. Как забыть слова на сцене. И всё равно, если бы я даже поскользнулась и упала бы перед всем классом, я сказала бы «Ап!» Потому что мне нельзя было иначе. Все знали, что я смогу выкрутиться из любого положения. Я всегда всё знала. И только иногда я специально не выучивала урок. Нельзя же всегда положительным героем выходить: я чувствовала, что это может наскучить классу. Что мне пора схватить «пару» хотя бы для того, чтобы интерес ко мне не пропал. Этот момент я чётко вычисляла… Я не просто «не знала», я преподносила своё незнание как спектакль. Могла даже спеть и станцевать… На учителей мне, правда, везло. Они, взрослые люди, наверное, чувствовали, что я знаю урок, но мне необходимо просто подурачиться.
Потом ещё: каждое лето я отдыхала в посёлке Новоалександровский на Клязьминском водохранилище, пристань Троицкое. Я и сейчас во сне там бываю. Всё моё детство связано с городом, где училась, и с этим посёлком. Все, конечно, отдыхали лучше, чем я, потому что у меня стояло пианино, на котором я должна была отбарабанить три часа как минимум, пока все гуляли. Бабушка Александра Кондратьевна держала меня в чёрном теле: все шли на танцы, а мне запрещалось. И всё равно лето — это было время фантазий, когда… Просто всё вокруг настраивало на игру воображения. Люди каникул — особая компания. Ни зимой, ни осенью я с ними не встречалась, только летом. Люди из лета. И чего мы там только не придумывали!.. (Здесь Пугачёва описывает несколько забавных розыгрышей, романтических и «страшильных», где она выступала главной зачинщицей, исполнительницей и интриганкой. Её просьба: «Только лучше это не печатать. Рано мне ещё впадать в мемуары и рассказывать трогательные истории о своём детстве».)
И сейчас эти выдумки тоже необходимы. Я страдаю только от того, что какие-то из них надоедают. А если мне что-то надоедает, то и публике становится скучно. За мной всё время следят, что бы я ни сделала, всё отзывается в публике. Как будто я на нитках вся. Пришита к этим людям.
Пугачёва считает, что писать о ней — бесполезная затея. «Чтобы обо мне написать по-настоящему, вообще, чтобы со мной что-нибудь получилось, меня надо полюбить», — мягко втолковывает она. — Или так: полюбить, а потом разлюбить, ненавидеть и терзаться».
…Поздно вечером прошли съёмки у горящего дебаркадера. Пугачёву одели в чёрно-белый пожарный бушлат (потом подарили), дали в руки брандспойт, и она пару раз окатила всех присутствующих под заключительные акты «Робинзона». Прямо оттуда — во Дворец культуры, доснимать «Белую дверь». Было уже далеко за полночь. Меня шатало и водило (от усталости). Время от времени пристраивался на диванчике. Пугачёва работала. Она феноменально трудолюбива. (Рождённые в год Быка вообще этим славятся.) Хилькевич сказал: «Её надо ставить в пример и приводить в назидание молодым! Дескать, если и вы будете так много трудиться, можете стать такими же знаменитыми…»
В отель. Четыре часа утра. Все сидим в пугачёвском номере. Возбуждённая релаксация. Завтра (уже сегодня) — последние съёмки с утра («взлетающий вертолёт») и — одним на юг, другим на север.
«Вы признаёте, что проиграли?» — Хилькевичу.
«То есть?»
«Вопреки вашим замыслам, я должна была бы стать главной героиней фильма. Вам следовало построить весь фильм вокруг меня, не правда ли? Вы не сделали этого. А зря. Но я всё равно вас победила».
«Нет, победил я, потому что я снял замечательный материал…»
И вдруг:
«А завтра съёмок не будет».
«Ну, э-э, Аллочка… Конечно… Если…»
Мне жаль Хилькевича. Он удачно прошёл всё минное поле, но был сражён картечью на излёте. Впрочем, я чувствую подвох.
«Я вам обещаю, что завтра вы меня снимать не будете. Хотите, поспорим?»
Хилькевич потрясённо отшучивается, а я смотрю и думаю. Да, Алла Борисовна удивительное создание. Вроде «зоны» в «Пикнике на обочине». Можно получить всё и потерять всё. Пришло время сыграть капризное своенравие: «Я — эгоистка! Я — звезда!»
Мать родная и утешительница верениц тёток и дядек и их детишек, семенящих за автографами. Умница, поющая глупые песни. Пугало, как звали в детстве. Заложница одиночества. Подмигивает мне и шепчет: «Пусть думает что хочет. По радио объявили, что идёт гроза…»
Четверг
Начинается с того, что Хилькевич объявляет: по метеоусловиям вертолёт взлететь не может, съёмки отменяются. Гроза. «Привет, нечистая сила», — приветствую Пугачёву, заходя в номер. (Она любит намекать на свои колдовские способности.)
Пасмурно. Опустошённо. Взвинченный ритм съёмок оборвался на щемящей ноте. Клаксон киношных машин уже никуда не зовёт, и мы осуществляем мечту пяти дней: идём гулять по лунным отмелям с чёрными железными трубами. О чём-то говорим, переходим вброд сточно-мусорную речку. Спокойные обветренные мужчины приглашают поудить вместе рыбку. В тактичном отдалении наблюдает за прогулкой небольшая массовка.
Возвращаемся. И вскоре провожаем Аллу Пугачёву. «Волга» уносит её к аэродрому. Душа поёт голосом Бубы Кикабидзе.
Комментарий к хронике
Апология? «На подступах к загадочной душе артистки»? Мне было бы легко критиковать, пиши я о концертах. Легко иронизировать, пиши я о фильмах. Легко анализировать, пиши я о её пластинках. А сама Пугачёва ускользает. Так, может быть, хватит её песен, её мифа? Ведь, в конце концов, с ней не скучно, это факт. Даже тем, кто её не понимает или терпеть не может. Раньше и мне этого хватало. Теперь, кажется, нет… Хочется верить: Пугачёва сможет сказать нечто большее.
Артём Троицкий
Аврора. — Ленинград, 1985. — № 12 (декабрь)
Примечания архива сайта:
1. Текст представляет собой ценнейший первоисточник, с абсолютной календарной точностью фиксирующий подлинные даты и дни недели съёмочного процесса музыкального фильма «Сезон чудес» (Одесская киностудия) в Черкассах на Днепре:
— Воскресенье, 23 сентября 1984 г. — вылет съемочной группы из аэропорта Быково;
— Понедельник, 24 сентября 1984 г. — съёмки клипа «Робинзон»;
— Вторник, 25 сентября 1984 г. — ночные съёмки номера «Белая дверь»;
— Среда, 26 сентября 1984 г. — досъёмки в черкасской средней школе и у горящего дебаркадера;
— Четверг, 27 сентября 1984 г. — отмена съемок вертолетных сцен из-за грозы и отъезд Аллы Пугачевой.
2. Документально подтверждаются редкие и ценные автобиографические свидетельства Аллы Пугачевой: подробно описываются её лидерские психологические приемы в детстве, каникулы на Клязьминском водохранилище, а также её реальный полуторагодовой стаж работы учителем пения в московской школе № 621.
|
|
|
|
