|
Svet socialismu (Прага, Чехословакия) 52-1980 (24 декабря)
Řikaji ji Alla
Zdávalo se mi, že je jen přeludem. Nedosažitelným přeludem . . .
Získat od ní rozhovor jsem se prvně pokusil před třemi čtyřmi roky v Moskvě. Po několikadenním „souboji" s pracovníky umělecké agentury Roskoncert, kteří se ji stůj co stůj snažili před veřejnosti utajit a po nekonečném přemlouváni vedoucího její tehdejší skupiny Rytm se mi přece jen podařilo získat na ni číslo. Na devadesátý, možná na stý pokus přišla k telefonu. Vymluvila se; únava ze sibiřského turné, začínající chřipka...
Podruhé chtěla odpovědět jen na dvě tři písemně položené otázky.
Potřetí se situace už už zdála příznivější; s rozhovorem souhlasila, ale... Půl hodiny před stanoveným termínem setkání odvolala. Prý kvůli bolestem hlavy.
„Nemá novináře ráda," prozradili mi moskevští novináři. Proč? To nevěděli.
Pocit nedosažitelnosti mě neodrazoval, ale spíš „hecoval". Násobil touhu „ulovit" ji, zdolat onu zvláštní pevnost, kterou se pro mne stala zpěvačka v Sovětském svazu dnes nejpopulárnější - zasloužilá umělkyně Ruské sovětské federativni socialistické republiky Alla Pugačevová... ! Dokázat to znamenalo dovědět se nejprve proč mlči. Pomohl mi sovětský časopis Novinář. V něm svoji „nelásku" vysvětlila: všichni se ptají na totéž a... „Nás s vámi žurnalisty," řekla, „alespoň částečně spojuje, že pracujeme pro širokou veřejnost... Aktér na scéně se musí snažit o dramatičnost svého projevu. Žurnalisté, nevím proč, od dramat utíkají. Na otázku o pocitech po vystoupeni v Sopotech jsem řekla, že mám čisté svědomí, protože jsem udělala všechno, co bylo v mých silách. Jeden významný novinář to odtlumočil takto: 'Bylo mi velice dobře, udělala jsem všechno, co bylo v mých silách a možná více.' Předtím se však hovořilo o tom, že jsem na začátku soutěže náhle dostala zápal plic. Představte si, jak mi bylo 'dobře'! Proč se všechno takhle uhlazuje? Aby se čtenář neznepokojoval? Jsem také čtenář a ráda se znepokojuji o ty, o kterých se píše."
Alla Pugačevová ctí upřímnost a poctivost a nesnáší ty, kteří skutečnosti překrucují. Dobrý poznatek, ale co s ním? Týdny a měsíce utíkaly a rozhovorový dluh mi zůstával. Pak se objevil program Dnů kultury SSSR u nás a v něm její jméno. Řekl jsem si: teď, anebo nikdy!
Jedno z prvních vystoupení zájezdu měla při Dnech ruské a sovětské hudby v Mladé Boleslavi. Na zkoušku přijela pozdě, zachmuřená... Jen se ale objevila na scéně, uvítal ji bouřlivý potlesk zaplněného hlediště, které na ni celé odpoledne trpělivě čekalo. Měla radost, chmury z ni padaly ... a já se odhodlal „vlézt do jámy lvové", do její šatny. S našim časopisem, který ji představoval a který všude musela podepisovat. Zabodla do mne zpytavé oči, pak se zadívala na časopis a ... po chvilce váháni souhlasila.
„Čekat deset let na úspěch...! Kde jste v sobě brala tolik pevné vůle?" zeptal jsem se a obešla mě hrůza, že rozhovor skončí dřív než vůbec začal. Hořce se pousmála a pokrčila rameny: „Věřila jsem!"
Má za sebou odyseu. Začala náhodou - šla s kamarádkou do kina, ale místo promítání filmů v moskevském Domě učitelů probíhal konkurs na místo zpěvačky. Na scéně se prý střídala jedna „Edita Pjechová" za druhou. Nevydržela a nahlas prohlásila, že zpívá líp. Měla džinsy, koženou bundu, a tak ji mezi načinčané dívenky nechtěli pustit. Nakonec se na jeviště dostala, skutečně zazpívala líp a dostala angažmá. Ve svých šestnácti si myslela, že se stala umělkyní. Projezdila Perm, Omsk, dvě tři vystoupení denně, čtyřicetistupňové mrazy. Muzikanti ji pomáhali, žertovali s ni. Vážně ji nebral nikdo, ale ona si to neuvědomovala. Věřila tomu, když jí říkal: „Pjechová pláče, protože zpíváš její písničky líp!" Najednou si ji zavolal vedoucí souboru. „Kde bydlíš?" zeptal se jí. „Na Tagance, nedaleko továrny na hodinky," odpověděla bezelstně. „Tak běž raději vyrábět hodinky," poradil ji.
Tvrdý pád ze snu do holé skutečnosti ... Hodinky Alla vyrábět nešla. Začala studovat na sbormistrovské fakultě Hudebního učiliště Ippolitova-Ivanova, živila se jako doprovázeč na klavír v cirkuse, s několika písničkami, které „nebyly její", putovala od města k městu.
„V šestnácti mi připadalo, že úspěch přichází najednou. Klidně jsem se měřila s profesionálně dobře připravenou Ninou Brodskou, nevadilo mi, že neumím vlastně nic . . . O to těžší bylo "vystřízlivěni". Přišla škola, spolupráce s nejrůznějšími skupinami; se souborem rozhlasové stanice Junosť - pro rozhlas jsem, samozřejmě, nenatočila ani písničku; s cikánskou skupinou, kde byli vynikající zpěváci Rosa Dželakajevová a Petr Dimtra ... To už se mnou "jezdila" i má dcerka Kristýna. Zabalila jsem ji do tašky a jela. Bylo to těžké, někdy kruté, za pár peněz, ale .. . za poznáni se musí platit. Pak jsem se jako profesionalka uplatňovala u orchestru Olega Lundstrema, u skupiny Nový elektron. Jako profesionálka . . . ? Co jsem mohla být za zpěvačku bez vlastních písní!"
„Úspěch přesto přišel," živím zpěvaččinu sdílnost. „Čtyřiasedmdesátý rok je pro vás přece mezníkem?" dodávám a ona zatím ze šatny vyháni své hlučící muzikanty, zapaluje si cigaretu a s neskrývanou špetkou sebeironie zdvihá obočí:
„Úspěch . . . ? Ten úplně první, myslím, přišel s písničkou Robote, buď člověk. Nazpívala jsem ji pro rozhlasový pořad Dobré ráno. Ale to už je hodně dávno ... Pak pátá Všesvazová soutěž umělců estrády. Tehdy, ve čtyřiasedmdesátém, mi "vyšla" písnička Posedíme, pokoketujeme s verši Řezníka . . ." Alla Pugačevová se hlasitě směje a zpívá ji. „Tenhle žertovný popěvek zařídil, že mě najednou kdekdo znal, přinesl mi titul laureáta, místo sólistky populární skupiny Vesjolyje rebjata ... A navíc i pozváni na festival Zlatý Orfeus."
„Tvrdíte, že zpěvačka bez vlastních písniček není zpěvačkou... Na cestu do Bulharska jste si ale vybrala obehranou, ozpívanou skladbu bulharského zpěváka a skladatele Emila Dimitrova Harlekýn a přesto se vám jí podařilo dát natolik osobitou novou tvář, že se doslova znovu narodila a vy jste se "narodila" s ní. . .“
„Musela jsem napřed projit tou prapodivnou cestou složitostí, nepoučených iluzi, hořkých zklamání... abych mohla "uzrát" pro Harlekýna. Kdybych tuhle písničku objevila o dva tři roky dřív, nebyla bych s to ztvárnit ji tak, jak se mi to na Orfeovi podařilo."
„Tvrdivává se, že jste do Bulharska jela udělat tečku za svoji pěveckou dráhou ..."
„To je pravda. Skutečně jsem nečekala, že já, už dost stará zpěvačka, která se opravdu chtěla se scénou rozloučit, může dosáhnout úspěch. Šlo mi o to, obstát se ctí... Stalo se, že to, co mělo být vyvrcholením, koncem mé pěvecké dráhy, se změnilo na začátek. Poprvé jsem okusila, jaké je být hvězdou. Kdekdo mi chtěl stisknout ruku, rozdávala jsem autogramy, lidé zastavovali autobus a dávali mi květiny, letadlo se kvůli tomu opozdilo o dvacet minut. . . Hned po příletu do Moskvy jsem ale pochopila, že chvíle štěstí konči, že musím začít znovu tvrdě pracovat, mám-li si získaný úspěch udržet... Úspěch, to je jen a jen práce na sobě samém!"
Rozešla se se skupinou Vesjolyje rebjata, protože na jejich společné koncerty chodily dva „nesmiřitelné" tábory posluchačů - jedni chtěli Allu a druzi skupinu. Sestavila si vlastni soubor Rytm a tři roky s ním vystupovala. Triumfovala na MIDEM ve francouzském Cannes, získala s písní Králové mohou všechno Velkou cenu Intervize v polských Sopotech, vytvořila hlavní roli ve filmu Zena, která zpívá. Dvoudeskové album Zrcadlo duše a dalši dvě její alba si obstaralo sto miliónů sovětských diskofilů, natočila pro rozhlas, pro televizi i pro film stovku dalšich písní, z nichž mnohé si sama napsala. Nejprve pod pseudonymem Boris Gorbonosov a nyní už pod vlastním jménem.
„Bez hudby, bez písniček a zpívání si zatím svůj život nedovedu představit," směje se a dodáva, že studuje režii na Státním divadelním učilišti Lunačarského. Dálkově, jinak nemá čas. Chce se věnovat režii písniček, připravovat je s mladými interprety tak, aby nebyly jen písničkami, ale spíš malými představeními.
„Chci mladým předávat to, co jsem si na scéně sama - mnohdy těžce, za cenu proher - objevila. Ale to až přestanu zpívat."
„Proč chcete ze scény odcházet?" vyzvídám a ona odpovídá, že zpěvačka má být mladá. „A co taková Ella Fitzgeraldová?" namítám, ale ona jen krčí rameny. „Budou-li se mé písničky líbit - a protože experimentuji, sama nevím, jaké písničky to budou - zůstanou-li mí mí posluchači, zůstanu i já. Pocit neporozumění je projevem stáří. Jakmile se budu cítit starou, odejdu .. . !"
Miluje upřímnost a sama ji cti.
Tenhle rozhovor pro mne nebyl jen novinářským úlovkem. Tak jako její koncert se pro mne stal zážitkem, na který se dlouho nezapomíná. Na který se nedá zapomenout...
Читателям журнала «Svet socialismu»!
Я рада, что мы можем ближе познакомиться.
А. Б. Пугачева
Pavel Bartik
ПЕРЕВОД
Ее зовут Алла
Мне казалось, что она всего лишь иллюзия. Недосягаемая иллюзия...
Впервые получить от нее интервью я попытался три-четыре года назад в Москве. После многодневного «поединка» с сотрудниками художественного агентства «Росконцерт», которые во что бы то ни стало старались скрыть ее от общественности, и после бесконечных уговоров руководителя ее тогдашней группы «Ритм» мне все-таки удалось раздобыть ее номер. На девяностую, а может, на сотую попытку она подошла к телефону. И отговорилась: усталость от сибирского турне, начинающийся грипп...
Во второй раз она согласилась ответить лишь на два-три письменно заданных вопроса.
В третий раз ситуация казалась уже куда более благоприятной; с интервью она согласилась, но... За полчаса до назначенного времени встречи она ее отменила. Дескать, из-за головных болей.
«Она не любит журналистов», — признались мне московские коллеги. Почему? Этого они не знали.
Чувство недосягаемости меня не отпугивало, а скорее «подзадоривало». Оно умножало желание «поймать» ее, одолеть ту особую крепость, которой для меня стала певица, ныне самая популярная в Советском Союзе — заслуженная артистка Российской Советской Федеративной Социалистической Республики Алла Пугачева...! Сделать это означало в первую очередь узнать, почему она молчит. Мне помог советский журнал «Журналист». В нем она объяснила свою «нелюбовь»: все спрашивают об одном и том же и... «Нас с вами, журналистами, — сказала она, — хотя бы частично объединяет то, что мы работаем для широкой публики... Актер на сцене должен стремиться к драматизму своей подачи. Журналисты, не знаю почему, от драм убегают. На вопрос о чувствах после выступления в Сопоте я сказала, что у меня чистая совесть, потому что я сделала все, что было в моих силах. Один крупный журналист истолковал это так: 'Мне было очень хорошо, я сделала все, что было в моих силах, и, возможно, больше.' Перед этим, однако, шла речь о том, что в начале конкурса я внезапно заболела воспалением легких. Представьте себе, как мне было 'хорошо'! Зачем все вот так приглаживать? Чтобы читатель не беспокоился? Я тоже читатель и люблю беспокоиться о тех, о ком пишут».
Алла Пугачева чтит искренность и честность и не выносит тех, кто перекручивает факты. Хорошее знание, но что с ним делать? Недели и месяцы уходили, а долг по интервью за мной оставался. Затем появилась программа Дней культуры СССР у нас, и в ней — ее имя. Я сказал себе: сейчас или никогда!
Одно из первых выступлений в рамках гастролей у нее было на Днях русской и советской музыки в Млада-Болеславе. На репетицию она приехала поздно, мрачная... Но едва она появилась на сцене, ее встретил бурный шквал аплодисментов заполненного зала, который терпеливо ждал ее весь день. Она обрадовалась, хмурые тучи с нее спали... и я решился «полезть в львиное логово» — в ее гримерную. С нашим журналом, который ее представлял и который ей повсюду приходилось подписывать. Она вонзила в меня испытующий взгляд, затем посмотрела на журнал и... после минутного колебания согласилась.
— Ждать десять лет успеха...! Где вы брали в себе столько твердой воли? — спросил я, и меня охватил ужас, что интервью закончится раньше, чем вообще начнется.
Она горько улыбнулась и пожала плечами:
— Я верила!
За ее плечами — одиссея. Все началось случайно: она пошла с подругой в кино, но вместо демонстрации фильмов в московском Доме учителя проходил конкурс на место певицы. На сцене, по ее словам, сменяла одна «Эдита Пьеха» другую. Она не выдержала и вслух заявила, что поет лучше. На ней были джинсы, кожаная куртка, и поэтому ее не хотели пускать в круг разодетых девиц. В конце концов она пробилась на сцену, действительно спела лучше и получила ангажемент. В свои шестнадцать лет она думала, что стала артисткой. Изъездила Пермь, Омск, по два-три выступления в день, сорокаградусные морозы. Музыканты ей помогали, шутили с ней. Всерьез ее не принимал никто, но она этого не сознавала. Верила, когда ей говорили: «Пьеха плачет, потому что ты поешь ее песни лучше!». Вдруг ее вызвал руководитель ансамбля. «Где ты живешь?» — спросил он ее. «На Таганке, недалеко от часового завода», — ответила она простодушно. «Так иди лучше собирать часы», — посоветовал он ей.
Жесткое падение из мечты в голую реальность... Часы Алла собирать не пошла. Она начала учиться на дирижерско-хоровом факультете Музыкального училища Ипполитова-Иванова, зарабатывала на жизнь аккомпаниатором на фортепиано в цирке, с несколькими песнями, которые «не были ее», кочевала из города в город.
— В шестнадцать мне казалось, что успех приходит в одночасье. Я спокойно мерилась силами с профессионально отлично подготовленной Ниной Бродской, мне было неважно, что я, собственно, ничего не умею... Тем тяжелее было «вытрезвление». Пришла учеба, сотрудничество с самыми разными коллективами; с ансамблем радиостанции «Юность» — для радио я, конечно, не записала ни одной песни; с цыганским ансамблем, где были выдающиеся певцы Роза Джелакаева и Петр Деметр... Тогда со мной уже «ездила» и моя дочурка Кристина. Я упаковала ее в сумку и поехала. Было тяжело, иногда жестоко, за копейки, но... за познание нужно платить. Потом я уже как профессионалка утверждалась в оркестре Олега Лундстрема, в группе «Новый электрон». Как профессионалка...? Да какой я могла быть певицей без собственных песен!
— Успех тем не менее пришел, — оживляю я словоохотливость певицы. — Семьдесят четвертый год ведь является для вас рубежом? — добавляю я, а она тем временем выставляет из гримерной своих шумящих музыкантов, закуривает сигарету и с нескрываемой щепоткой самоиронии приподнимает бровь:
— Успех...? Тот самый первый, думаю, пришел с песней «Робот, будь человеком». Я записала ее для радиопередачи «Доброе утро». Но это было уже очень давно... Потом — пятый Всесоюзный конкурс артистов эстрады. Тогда, в семьдесят четвертом, у меня «выстрелила» песня «Посидим, поокаем» на стихи Резника...
Алла Пугачева громко смеется и напевает её.
— Этот шутливый напев устроил так, что меня внезапно каждый знал, принес мне звание лауреата, место солистки популярной группы «Веселые ребята»... И вдобавок — приглашение на фестиваль «Золотой Орфей».
— Вы утверждаете, что певица без собственных песен — не певица... Но для поездки в Болгарию вы выбрали заезженную, запетую композицию болгарского певца и композитора Эмила Димитрова «Арлекино», и тем не менее вам удалось дать ей настолько самобытное новое лицо, что она буквально родилась заново, а вы «родились» вместе с ней...
— Я должна была сначала пройти этот странный путь сложностей, незрелых иллюзий, горьких разочарований... чтобы суметь «созреть» для «Арлекино». Если бы я открыла эту песню на два-трери года раньше, я бы не была способна воплотить ее так, как мне это удалось на «Орфее».
— Поговаривают, будто вы ехали в Болгарию, чтобы поставить точку в своей певческой карьере...
— Это правда. Я действительно не ожидала, что я, уже довольно старая певица, которая и впрямь хотела со сценой распрощаться, могу добиться успеха. Мне важно было выстоять с честью... Случилось так, что то, что должно было стать кульминацией, концом моей певческой карьеры, превратилось в начало. Впервые я вкусила, каково это — быть звездой. Каждый встречный хотел пожать мне руку, я раздавала автографы, люди останавливали автобус и дарили мне цветы, самолет из-за этого задержался на двадцать минут... Сразу после прилета в Москву я, однако, поняла, что минуты счастья кончаются, что я должна снова начать тяжело работать, если хочу удержать завоеванный успех... Успех — это только и только работа над самим собой!
Она рассталась с группой «Веселые ребята», потому что на их совместные концерты ходили два «непримиримых» лагеря слушателей — одни хотели Аллу, а другие — группу. Она создала свой собственный ансамбль «Ритм» и три года с ним выступала. Триумфовала на MIDEM во французских Каннах, завоевала с песней «Короли могут всё» Главный приз Интервидения в польском Сопоте, создала главную роль в фильме «Женщина, которая поет». Двухдисковый альбом «Зеркало души» и другие два ее альбома приобрели сто миллионов советских дискофилов, она записала для радио, телевидения и кино сотню других песен, из которых многие написала сама. Сначала под псевдонимом Борис Горбонос, а теперь уже под собственным именем.
— Без музыки, без песен и пения я пока свою жизнь представить не могу, — смеется она и добавляет, что изучает режиссуру в Государственном институте имени Луначарского [ГИТИС]. Заочно, по-другому у нее нет времени. Она хочет посвятить себя режиссуре песен, готовить их с молодыми исполнителями так, чтобы они были не просто песнями, а скорее маленькими представлениями. — Я хочу передавать молодым то, что на сцене сама — часто тяжело, ценой проигрышей — для себя открыла. Но это только когда перестану петь.
— Почему вы хотите уходить со сцены? — выпытываю я, а она отвечает, что певица должна быть молодой.
— А как же Элла Фицджеральд? — возражаю я, но она лишь качает плечами.
— Если мои песни будут нравиться — а поскольку я экспериментирую, сама не знаю, какие песни это будут, — если останутся мои слушатели, останусь и я. Чувство непонимания — это проявление старости. Как только я почувствую себя старой, я уйду...!
Она любит искренность и сама ее чтит.
Это интервью для меня было не просто журналистским уловом. Как и ее концерт, оно стало для меня переживанием, которое долго не забывается. О котором невозможно забыть...
Павел Бартик
Svět socialismu. — Прага, 1980. — № 52. — 24 декабря
|
|
|
|
