|
Социалистическая индустрия 01.01.82
Алла Пугачёва: «Концерт для меня – праздник»
Сегодня, в новогоднюю ночь, «Голубой огонёк» вновь позволил встретиться с Аллой Пугачёвой. И это вполне справедливо. Её песни расходятся в дисках миллионными тиражами, праздничный телеконцерт бывает не вполне праздничным, если в нём не участвует заслуженная артистка РСФСР Алла Пугачёва. И тем не менее подавляющее большинство из нас имеют лишь приблизительное представление о её песнях. Дело в том, что Пугачёва в грамзаписи или даже в телеисполнении отличается от истинной Пугачёвой так же, как, скажем, шум морского прибоя от самого моря. Вот почему на вопрос — где же её главное: в кино, в грампластинке, на телеэкране или в «живом» концерте, она, не задумываясь, сказала:
— В концерте. Всё остальное я называю иллюстрацией к песне, свидетельством её существования, квитанцией, в которой обозначены мотив и слова, и не более. Настоящая песня рождается и живёт на сцене каждый раз, как в первый раз.
…Видели вы полёт лайнера в ночном небе? По чёрному бархату, путая геометрию созвездий, проносится новая звезда, она ровно и ярко пульсирует, прокладывая свою орбиту. Так поставлена одна из песен Пугачёвой. Невидимый прожектор импульсами выхватывает из тьмы сцены белую фигуру певицы. Пугачёва вся в быстром движении, вспышки которого кратки, ритмичны и сильны. На эстраде двадцатый век, голубые сполохи электричества, тревожное мигание огней. И всё это
— фон для голоса Пугачёвой, декорации для её двухминутного микроспектакля. Я спросил у Аллы Борисовны:
— Как вы чувствуете зал? Что это даёт вам, как исполнительнице песен?
— Интуиция подсказывает настроение зала, его реакцию. В искусстве вообще очень многое идёт от интуиции. Я на сцене отдаюсь ощущению, и оно меня, как правило, не подводит. Каждый раз поёшь песню заново, хотя есть сложившаяся канва. Зал подсказывает новый жест, новую интонацию, иногда даже пластика меняется. Иногда трагическое превращается в комическое, а песня при этом не теряет своей значимости. Есть у меня песня, с которой я выходила на сцену в образе обиженного человека. И вдруг однажды на самых трагических словах мне из зала преподносят коробку конфет. Представляете, конфетку обиженному человеку! А я открыла коробку я, надкусив шоколадку, продолжала петь, конечно, уже с другой, совершенно неожиданной интонацией. Такие находки приносят артисту истинную радость. Только не делайте вывод, что мне на сцене надо дарить: конфеты или цветы, это очень мешает.
— Конечно, ни объектив киносъёмочного аппарата, ни телекамера не заменят вам живых зрителей. Но так ли уж неизбежны потери при съёмках? Как сделать, чтобы и на экранах не исчезало чувство непосредственного общения с артисткой? Иными словами, как сочетать достижения научно-технического прогресса с вашей индивидуальностью?
— Вы видели, как мы тщательно стараемся оформить песню аранжировкой, светом, цветом? В наших концертах всё продумано, всё взаимосвязано, этим занимаются высокопрофессиональные специалисты. У нас есть, например, уникальный человек — Николай Коновалов, художник по свету. Он может сделать что-то не-обыкновенное на сцене, подчинённое в то же время идее песни, индивидуальности певца. На эстраде должен быть высокий профессионализм в каждой мелочи. Тогда это будет зрелище, спектакль, театр. То же самое с телевидением. Съёмками дол-жен руководить высококвалифицированный специалист. Тогда будет успех, как это вышло, мне кажется, с песней «Маэстро». Но пока что большинство съёмок представляются мне случайными. Чтобы хорошо снимать, надо хорошо знать певца, знать его так, как в идеальном случае знает композитор. Ведь вот и у Раймонда Паулса сначала ничего для меня не получалось, пока не узнали друг друга получше.
— Сейчас ваши песни звучат чуть ли не ежедневно. Музыкальные критики даже термин изобрели — «пугачёвский взрыв», «бунт Пугачёвой». По-моему, всё это благоглупости. А как вы относитесь к изыскам музыковедов?
— Дело тут, конечно, не во мне, а в песне, которая с каждым годом занимает в нашей жизни всё больше места. Благодаря радио, портативным магнитофонам, приёмникам, телевизорам песни сейчас стали звучать всегда и везде. Хотите или не хотите, сегодня песня — самый массовый, демократический, коммуникабельный вид искусства. Всё это в полной мере относится и к эстраде. Наряду с эпическими песнями, маршевыми, если хотите, песнями-плакатами, есть большая потребность — и эта потребность растёт — в эстрадной лирической. Не будем делить песни по признаку жанра на первосортные и второсортные. Критерий тут может быть только один — качество, содержание хорошей музыки и хорошей поэзия на равных правах. Эстрада нуждается в песнях самого разного плана: шуточных, танцевальных и, я бы сказала, зрелищные. Пусть себе по инерции считают эстраду лёгким, развлекательным жанром — эстрадный певец сегодня должен быть социально заострён, социально мудр. Эти качества ему так же необходимы на сцене, как красота голоса и техника вокала. Зрителю сегодня необходимо видеть рядом с собой чело-века, который не только поёт, но размышляет, который не тащится пассивно за сиюминутной модой, но старается вводить зрителя в крут новых интересов и более богатых переживаний, который своим репертуаром, своим поведением на сцене стремится установить с залом отношения высокого взаимоуважения. Ради всего этого я и работаю, причём работаю с утра до позднего вечера, без отпуска и выходных, концерт для меня — отдых.
— Концерт — отдых?!
— Даже больше. Концерт для меня праздник. Я на сцене испытываю такое мучительное блаженство! Вот я стою за кулисами перед выходом на сцену и смотрю в темноту зала. Маленькое пространство, крохотный переход во времени отделяют меня от праздника. У космонавтов есть свой крохотный коридорчик пе-ред выходом в космос. Для меня таким коридорчиком становятся кулисы, здесь я обретаю праздничное чувство, сбрасываю с себя всё, что не от праздника. И шагаю на сцену, как в космос. Слёзы навёртываются на глаза — так там, на сцене, прекрасно…
А что такое сцена? Исцарапанные каблуками доски. Сказочной сцену делает затихший зрительный зал, люди, верящие в праздник, верящие во всё, что сейчас будет происходить на сцене. И я верю! Мы вместе верим в сказку, вместе творим праздник. Я никогда не знаю, сколько, там в зале, людей. Пятнадцать человек? Тысяча? Разве это важно? Важно само волшебство бытия на сцене, вызванное к жизни пришедшими в театр людьми.
— Алла Борисовна, считается, что ваш театр песни начался с «Арлекино». Как вы думаете, не повстречайся вам «Арлекино», состоялся бы театр?
— В «Арлекино» прекрасная музыка удивительно сочеталась с прекрасным текстом. Там всё было слито воедино — и композиторский замысел, и аранжировка, и слова — там был простор для приложения всех артистических сил. В какой-то степени эта песня нашла меня случайно. Дело было в одном из московских домов культуры за час до репетиции. На полутёмную сцену поднялся незнакомый человек, представился неразборчиво и протянул мне ноты, пластинку и листок с зарифмованным подстрочником: «Это „Арлекино“, посмотрите, может, пригодится». С тех пор этого человека, моего неизвестного доброго гения, я ни разу не видела. Текст пришлось заказывать новый. А потом шла работа над аранжировкой, отрабатывалась пластика, жесты, интонация. «Арлекино» принёс мне ощущение своей близости зрителю, ощущение его доверия, уважения к тому, что я делаю на эстраде, вообще к эстраде. Это доверие утвердило моё право на поиск.
Случай случаем, но, кроме фортуны, есть ещё и каторжная работа артиста. Только это помогает ему понять, чего он хочет, что ищет в себе на сцене. Я старалась создать образ, когда повстречалась со своим «Арлекино». Нет образа — нет и счастливой встречи с Арлекино. Случай бывает конкретным, а певец без образа не-конкретен.
На концерте я видел, как из-под маски беззаботного балагура Арлекино вдруг проглянуло трагическое лицо старика. Во имя образа Алла Пугачёва позволяла себе быть некрасивой. Два-три штриха, и вот перед нами босоногая девчонка гонит гусей по волнам травы. Вот новый жест, и на сцене чванливая надутая королева. А ведь в сущности Алла Пугачёва — очень застенчивый человек. И ей до сих пор непонятно, почему она вдруг стала петь, ведь боялась сцены, как публичной казни. Да и родители её были, как пишется в анкетах, «просто» служащие. В школе она была отличницей, комсоргом в группе. Была девочка с толстой косой и в очках.
— Я никогда не оставалась довольна собой. Ни в школьном возрасте, ни позже, в девятнадцать, двадцать лет. А на сцене я делаю с собой то, что хочу. Могу быть яркой, раскованной, девчонкой, матерью, старухой — кем угодно. Может быть, я и осталась на сцене потому, что там могу жить в образах, которые мне никогда не удаются в жизни.
Действительно, заканчивая музыкальное училище имени Ипполитова-Иванова, Алла Пугачёва собиралась стать хоровым дирижёром. В жизни получилось несколько иначе. Зато мы теперь знаем Аллу Пугачёву — мастера эстрады, знаем Пугачёву — композитора и режиссёра собственных песен-спектаклей.
Беседу вёл Э. Эльяшев.
Социалистическая индустрия. — Москва, 1982. — 1 января.
|
|
|
|
