|
Zvaigzne (Рига, Латвия), 5-77 (5 марта)
Alla Pugačova
Ar meistarību, izpildījuma oriģinalitāti un svaigumu Alla Pugačova iemantojusi lielu popularitāti un tagad ir viena no pirmajām estrādes dziedātāju pulkā. Viņa ir Vissavienības estrādes mākslinieku 1974. gada konkursa laureāte, starptautiskā konkursa «Zelta Orfejs-75» uzvarētāja.
Sniedzam mūsu lasītājiem interviju ar mākslinieci. Tā publicēta laikrakstā «Nedēļa».
— Ansambli «Jautrie zēni», ar ko šos divus gadus kopā uzstājāties, jūs pēkšņi pametāt. Kas noticis? Vai nesapratātnes?
— Nē taču, ko jūs, mēs ar «zēniem» joprojām esam draugi! Tikai mūsu radošā darbā cēlienes daudz nošķīrušies. Man radies savs repertuārs un sava publika. Protams, varēja upurēt ievirzi, taču tāds kompromiss ne viņiem, ne arī man nav vajadzīgs.
— Kas būs tālāk?
— Lūk, sēžu un domāju. Analizēju to, kas paveikts, mēģinu uztaustīt jauno.
— Un kā, vai uztaustāt?
— It kā. Pie kam prāvākā formā. Vai nu veidošu koncerta programmu ar vienotu sižetisko pavedienu — tas nozīmē, ka vajadzīgs pavisam jauns dziesmu cikls ar kopīgu devīzi. Vai nu monoopera — nevis rokopera, kā tagad pieņemts saukt, bet tieši monoopera, opera monologs, kuras pamatā, iespējams, ir pat klasiskā mūzika ar vārsmu lasījumu. Iecere gadījuma programmai paredzēta vienam izpildītājam orķestra vai orķestra fonogrammas pavadījumā. Viss kļūs skaidrs 1977. gada pirmajā pusē, visticamāk — tas notiks galvaspilsētas estrādes teātrī.
— Mēs jūs satikām Centrālajā televīzijā. Ko jūs tur darījāt?
— Mani uzaicināja vadīt Jaungada «Zilo uguntiņu». Patiesību sakot, tas nav mans aicinājums — runāt no ekrāna. Mans darbs — dziedāt. Taču raidījuma rīkotāji teica: «Tā vajag.» Sanāca, prāt, izpildot novembra «Uguntiņā» dziesmu «Tu mīlēji, un es mīlēju», es «nošāvu buku». Aktrise Žanna Bolotova vizuālisku aranžējumu regtaimam stāstīja: pašai bija interesanti, tomēr ar šo dziesmu stāties daudzmiljonu auditorijas priekšā, laikam gan, nevajadzēja. Pēc tam mājā dienā paziņām jautāju: «Nu, kā?» Viņi atbildēja: «Nekas, ar tevi bija kārtībā, matu sakārtojums, kostīms.» — «Bet dziesma?» — «Bet ko tu dziedāji?» Lūk, tas mani vienkārši satrieca. Dziedātājai ir tiesības uzstāties televīzijā, kad ir pilnīga pārliecība, ka viņai ir ko teikt un viss viņas matu sakārtojums, bet gan darbs. Bet atgādās tā — parādās Pugačova, un televīzijas skatītājs sēž: «Aha, skatītājs, dzied.» Vasja apstājas pie televizora un komentē: šodien viņa jaunā tērpā (vai, pieņemsim, novājējusi). Vai tas ir izpildītājas uzdevums, ja Vasiļevs un Poļevai, precīzāk, miljoni skatītāju noklausīsies un priecīgi pasmaidīs, bet varbūt nopūtīsies — tas nozīmēs, ka atcerējušies kaut ko labu, personisku... Šis, manuprāt, — aizkustinošs, kāda izskatījusies dziedātāja, toies nākamajā dienā teiks: «Dziesma vakar bija sirsnīga...»
— Kā dzimst jūsu dziesma, kā jūs pie tās strādājat?
— Man vēl nav izveidojies tāds kontakts ar autoriem, lai viņi paši man dotu gatavu dziesmu. Ar tiem, kuri mēģina man rakstīt, strādājam šādi.
Tēmu (sev) piedāvāju pati. Teksta autors sacer aptuvenu uzmetumu. Pie kam, kas mani pazīst labāk, cenšas rakstīt man raksturīgiem vārdiem. Pēc tam mēs kopā dzenam komponistu. Es sēžos pie klavierēm, kaut ko klusu spēlēju un lūdzu: man tādā veidā gribētos... Komponists iebilst, es uzstāju, mēs atrodam vidusceļu. Un dzimst dziesma.
Atgādās arī otrādi. Pieņemsim, komponists Raimonds Pauls «rāda» man melodiju. «Patīk?» — «Patīk, taču varbūt par šim pusēm izvērst? Jo tā — dziesma par mīlestību. Bet mīlestība visu laiku nevar būt rāma». «Mana» mīlestība ir kaut kas neikdienišķs, par ar zināmu nemieru... Atkal diskusija. Dziesmas melodijas un emocionālās puses jautānā noteikti ir klāt nākamā teksta autors. Viņš klausās manu dungošanu un mēģina notvert īsto pavedienu. Tā arī mokāmies. Taču tieši tā radās, piemēram, dziesma «Ardievas, vasara!». Pie tam atzīmēsim, ka dziesmas, kuras es izpildu, tikai klausās. Kāpēc? Vai uz ielas tās nedzied. Tādēļ «mana» zīme ir savādāka. Piemēram, Aleksejs Mažukovs — ar viņu sadarbojos reti, bet, liekas, trāpīgi: mums ar viņu pavisam divas dziesmas: «Tu dzirdi mani» un «Ļoti labi», abas, spriežot pēc atsauksmēm, ir izdevušās. Taču vienai un tai pašai dziedātājai nevajadzētu pievērsties Mažukova stilam: viņam ir spilgti izteikts stils, un visu laiku dziedāt tādā stilā nedrīkst. Aleksandrs Zacepins sacer dziļa satura darbus, tieši viņam pieder skaņu plate, kurā vairums būs viņa sacerētu dziesmu. Nu, un bez tam tiekos ar jauniem autoriem — pagaidām ne ļoti pazīstamiem, cenšos atrast viņos gu jaunradi, individualitāti, viņu svaigajām krāsām.
— Šādā dziesmotā kaleidoskopā jūs neesat aizmirsusi savu pirmo?
— «Robot, esat cilvēks»? Ko jūs, nekad! Es pirmoreiz nodziedāju to radiopārraidē «Labrīt!». Tas bija sen...
— Un tad jūs kaut kur pazudāt, liekas, gadus piecus. Ko jūs darījāt visu to laiku?
— «Pazudusi» bija likumsakarīga. Sešpadsmit gadu vecumā es jau tiku uzskatīta par dziedātāju. Piemēram, vienlaikus ar mani parādījās Ņina Brodska, viņa palika, bet es pazudu. Ņina bija profesionāli sagatavota, bet es toreiz — nē.
Visus šos gadus stingri strādāju. Beidzu mūzikas skolu, pēc tam strādāju savā specialitātē — par koncertmeistari, mācīju skolā dziedāšanu. Nepārtraukti atradu laiku un «izcēlos» ar kaut kādu grupu, visbiežāk ar radiostacijas «Junostj» brigādi. Taču radiofonā neuzstājos, kaut arī man to piedāvāja: domāju, ka tas pāragri. Nebija arī, ar ko uzstāties. Bez «savām» dziesmām — kāda gan dziedātāja?
— Kāda pazīstama soliste intervijā «Nedēļa» atzīmēja, ka jūs savu «Arlekino» gaidījāt desmit gadu. Desmit gadu gaidījāt miljonu, kurš prātītu iemīlēt jūs, kā viņa teica, «talants, ekscentriskums, artistiskums, muzikālitāte»...
— Ne tikai gaidīju, bet arī meklēju. Es esmu mēģinājusi nodziedāt «Arlekino» pirms gadiem pieciem, man pietrūktu gan prāta, gan brieduma. Nē, visam savs laiks. Šo desmit gadu laikā ar daudz ko vajadzēja saskarties. Piemēram, ar tās vai citas dzīves mas iekšējo dziļumu un nopietnību. Grāmatas man bija jālasa, par dzīvi jāzina maz. Viss nāk ar gadiem. Tā parādījās tāda dziesma kā «Arlekino». Es par to sapņoju sen. Un pēkšņi negaidīti un necerēti dzejnieks Boriss Barsas vienā elpas vilcienā deva to, kas bija vajadzīgs!
— Un jūs noteicāt sev?
— Tas, liekas, notika 1969. gadā. Parēķināsim? Man toreiz bija divdesmit, tagad divdesmit septiņi. Jā, pirms septiņiem gadiem. Pirmo reizi es izgāju uz profesionālas skatuves Lipeckā ansambļa «Jaunais elektrons» sastāvā. Un sapratu: tagad jau nu nepaiešu... Vissavienības estrādes mākslinieku 1974. gada konkursā uz skatuves jutos stabili. Un to pašu izjutu, kad man piedāvāja uzstāties starptautiskajā konkursā «Zelta Orfejs» Bulgārijā. Ja man to piedāvātu gadu ātrāk, es atteiktos. Bet tieši 1975. gadā jutos pavisam droši. Pat paziņoju patsev, ka izgāšanās gadījumā man «jāpārvālicējas» par namu pārvaldnieci.
Alla rāda fotogrāfijas, kas uzņemtas Bulgārijā. Pēc uzvaras konkursā «Zelta Orfejs-75» tur tika pārdoti kalendāri atklātnes ar viņas attēliem. Kāds uzņēmums mūs sevišķi ieinteresēja: uz skatuves dzied divi — Pugačova un kāds vīrietis, pie tam, stāvot viens pret otru ar mugurām.
— Tas mēģinājumā? Ar ko?
— Nē, tas tieši tur, konkursā! Televīzijas skatītāji, par nožēlošanu, to neredzēja: pēdējājo dziedātājas «show» ar angli Karolu Veinu. Tas atgadījās noslēguma koncertā: mani izlaida uz skatuves ātrāk, nekā vajadzēja. Veins tobvīd vēl dziedāja. Lai glābtu rīkotājus un kaut kā attaisnotu savu uznācienu, man nācās iekļauties priekšnesumā un dziedāt līdzi Veinam. Viņš neatlaidīgi bēgēja, un te sākās!... Mana mēta, kad apskata šo fotoattēlu, vienmēr smejas.
— Kura no padomju un ārzemju dziedātājām jums sevišķi patīk?
— Man tuvākas dziedātājas aktrises. Ļubova Orlova jaunībā, Šona Rotaru, Ludmila Gurčenko. No ārzemnieku — joti mīlu Barbru Streizandi, Katarinu Valenti, Sāru Voanu, viņa, iespējams, ir mazāk tehniska, toties jūtīgāka... No jaunajām man patīk Ira Ponarovska. Viņu labi pazīstu un sekoju tās radošajam darbam. Pagāidām man liekas, ka viņai maz dziesmu, un tas satrauc. Irina nevar pazust, viņa ir darbīgs un saprotošs cilvēks. Tomēr dziesmas ir vajadzīgas. Ne repertuārs, kas līdzētu lieku reizi iziet ēterā, bet dziesma, ko izpilda vismaz divas paaudzes un kas atstāj pēdas... Starp citu, es baidos bieži parādīties ēterā. Vajag, lai klausītājs no manis atpūstos, aizmirstu mani — līdzšinējo. Tādēļ ik gadus tērpšu intervālu, meklēju jaunas krāsas izpildījumā.
— Par kādu dziesmu jūs sapņojat pašreiz?
— Gribas radīt īpaši krievisku dziesmu vairākās valodās, pieņemsim, itāliešu, franču un angļu.
— Bet vai skanēs, piemēram, itāliski vai franciski tāda dziesma kā «Pasēdēsim...»?
— Un vēl kā skanēs! Pie mums bija viesojāis itāliešu dziedātāji, viņiem atskaņojām šo skaņu plati — sajūsmai nebija gala. Teica: «Nodziedi to mūsu valodā...».
Krievu dziesmu dziedāt ir patīkami un viegli. Un tās valodu var pilnīgi padarīt par internacionālu. Piemēram, dziesma «Ai, cik labi!» tiek uztverta kā tīri krieviska, un vēl jo vairāk tādēļ, dziedošais savienojums padara to internacionālu. Angliski nodziedāta, krievisko nokrāsu dziesma nezaudē. Lūk, es sapņoju par tādu darbu, lai tas kļūtu saprotams un tuvs cilvēkiem, kuri nezina krievu valodu. Tādai estrādes dziesmai jārodas uz krievu tautasdziesmas pamata.
— Un mūsu tradicionālais jautājums, Alla: par skaitli 13.
— O, neaizmirstams cipars! Ar 13. numuru uzstājos Vissavienības konkursā. Kad mēs, pretendenti, vilkām numurus, žūrijas priekšsēdētājs, pazīstamais diriģents Jurijs Silantjevs, teica: «Interesanti, kam laimēsies ar 13. numuru?» Es diezgan skaļi noteicu: «Man «laimēsies».» Un tiešām, izvilku trīspadsmito. Un kļuvu par laureāti!
ПЕРЕВОД
Алла Пугачева
Благодаря своему мастерству, оригинальности и свежести исполнения Алла Пугачева завоевала огромную популярность и сейчас является одной из ведущих эстрадных певиц. Она лауреат Всесоюзного конкурса артистов эстрады 1974 года, победительница международного конкурса «Золотой Орфей-75».
Предлагаем вниманию наших читателей интервью с артисткой, опубликованное в газете «Неделя».
— Вы внезапно покинули ансамбль «Веселые ребята», с которым выступали последние два года. Что произошло? Не сошлись характерами?
— Да что вы, мы с «ребятами» до сих пор друзья! Просто пути нашего творческого развития во многом разошлись. У меня появился свой репертуар и своя публика. Конечно, можно было пожертвовать направлением, но такой компромисс не нужен ни им, ни мне.
— Что же дальше?
— Вот, сижу и думаю. Анализирую то, что сделано, пытаюсь нащупать новое.
— И как, нащупываете?
— Вроде бы да. Причем в более крупной форме. Либо я создам концертную программу с единой сюжетной линией — а это значит, что нужен совершенно новый цикл песен под общей концепцией. Либо это будет моноопера — не рок-опера, как сейчас принято называть, а именно моноопера, опера-монолог, в основе которой, возможно, будет даже классическая музыка со стихотворными чтениями. Замысел программы рассчитан на одного исполнителя в сопровождении оркестра или оркестровой фонограммы. Все прояснится в первой половине 1977 года, скорее всего — в столичном Театре эстрады.
— Мы встретили вас на Центральном телевидении. Что вы там делали?
— Меня пригласили вести новогодний «Голубой огонек». Честно говоря, это не мое призвание — говорить с экрана. Мое дело — петь. Но создатели передачи сказали: «Так надо». Помнится, исполняя в ноябрьском «Огоньке» песню «Ты любил, и я любила», я «дала маху». Актриса Жанна Болотова рассказывала о визуальном оформлении регтайма: ей самой было интересно, но выходить с этой песней перед многомиллионной аудиторией, пожалуй, не следовало. Потом дома спрашиваю у знакомых: «Ну как?» Они отвечают: «Ничего, с тобой все было в порядке, прическа, костюм». — «А песня?» — «А что ты пела?» Вот это меня просто потрясло. Певица имеет право появляться на телевидении только тогда, когда она полностью уверена, что ей есть что сказать, и важна не ее прическа, а ее работа. А бывает ведь так — появляется Пугачева, и телезритель сидит: «Ага, смотри, поет». Вася останавливается у телевизора и комментирует: сегодня она в новом платье (или, допустим, похудела). Разве в этом задача исполнителя? Вот если Василев и Полева, точнее, миллионы зрителей дослушают и радостно улыбнутся, а может, вздохнут — это будет означать, что они вспомнили что-то хорошее, личное... Это, по-моему, — трогательно. А как выглядела певица — об этом на следующий день скажут: «Песня вчера была душевной...»
— Как рождается ваша песня, как вы над ней работаете?
— У меня еще не сложился такой контакт с авторами, чтобы они сами приносили мне готовую песню. С теми, кто пытается для меня писать, мы работаем так.
Тему (себе) я предлагаю сама. Автор текста делает примерный набросок. Причем те, кто знает меня лучше, стараются писать характерными для меня словами. После этого мы вместе «атакуем» композитора. Я сажусь за пианино, что-то тихонько наигрываю и прошу: мне хотелось бы в таком ключе... Композитор возражает, я настаиваю, мы находим золотую середину. И рождается песня.
Бывает и наоборот. Допустим, композитор Раймонд Паулс «показывает» мне мелодию. «Нравится?» — «Нравится, но, может, в этих частях развернуть? Потому что так — это песня о любви. Но любовь не может быть все время спокойной». «Моя» любовь — это нечто небудничное, с определенной тревогой... Снова дискуссия. При обсуждении мелодии песни и ее эмоциональной стороны обязательно присутствует автор текста. Он слушает мое мурлыканье и пытается поймать нужную нить. Так и мучаемся. Но именно так родилась, например, песня «До свидания, лето!». При этом заметим, что песни, которые я исполняю, только слушают. Почему? Разве на улице их не поют? Потому что «мой» почерк другой. Например, Алексей Мажуков — с ним я сотрудничаю редко, но, кажется, метко: у нас с ним всего две песни: «Ты слышишь меня» и «Очень хорошо», обе, судя по отзывам, удались. Но одной и той же певице не стоит замыкаться на стиле Мажукова: у него ярко выраженный стиль, и все время петь в такой манере нельзя. Александр Зацепин пишет глубокие по содержанию работы, именно ему принадлежит пластинка, на которой большинство будет его песен. Ну и, кроме того, я встречаюсь с молодыми авторами — пока не очень известными, стараюсь найти в них новаторство, индивидуальность, их свежие краски.
— В этом песенном калейдоскопе вы не забыли свою первую?
— «Робот, ты человек»? Что вы, никогда! Я впервые спела ее в радиопередаче «С добрым утром!». Это было давно...
— А потом вы где-то пропали, кажется, лет на пять. Что вы делали все это время?
— «Исчезновение» было закономерным. В шестнадцать лет меня уже считали певицей. Например, одновременно со мной появилась Нина Бродская, она осталась, а я пропала. Нина была профессионально подготовлена, а я тогда — нет.
Все эти годы я упорно работала. Окончила музыкальное училище, затем работала по специальности — концертмейстером, учила детей пению в школе. Непрерывно находила время и «выделялась» с какой-нибудь группой, чаще всего с бригадой радиостанции «Юность». Однако на радио не выступала, хотя мне это и предлагали: думала, что слишком рано. Да и выступать было не с чем. Без «своих» песен — какая же это певица?
— Одна известная солистка в интервью «Неделе» отметила, что вы своего «Арлекино» ждали десять лет. Десять лет ждали миллиона, который сумел бы разглядеть и полюбить в вас, как она выразилась, «талант, эксцентричность, артистизм, музыкальность»...
— Не только ждала, но и искала. Я пробовала спеть «Арлекино» лет пять назад, мне не хватило бы ни ума, ни зрелости. Нет, всему свое время. За эти десять лет со многим пришлось столкнуться. Например, с внутренней глубиной и серьезностью той или иной стороны жизни. Мне нужно было читать книги, о жизни я знала мало. Всё приходит с годами. Так появилась такая песня, как «Арлекино». Я мечтала о ней давно. И вдруг неожиданно и нечаянно поэт Борис Баркас на одном дыхании дал то, что было нужно!
— И вы определили для себя?..
— Это, кажется, произошло в 1969 году. Давайте посчитаем? Мне тогда было двадцать, сейчас двадцать семь. Да, семь лет назад. Впервые я вышла на профессиональную сцену в Липецке в составе ансамбля «Новый электрон». И поняла: теперь уже не уйду... На Всесоюзном конкурсе артистов эстрады 1974 года на сцене я чувствовала себя уверенно. И то же самое ощутила, когда мне предложили выступить на международном конкурсе «Золотой Орфей» в Болгарии. Если бы мне предложили это на год раньше, я бы отказалась. Но именно в 1975 году чувствовала себя совершенно уверенно. Даже заявила самой себе, что в случае провала я переквалифицируюсь в управдомы.
Алла показывает фотографии, сделанные в Болгарии. После победы на конкурсе «Золотой Орфей-75» там продавались календари и открытки с её изображениями. Один снимок нас особенно заинтересовал: на сцене поют двое — Пугачева и какой-то мужчина, причём стоят они спина к спине.
— Это на репетиции? С кем?
— Нет, это как раз там, на конкурсе! Телезрители, к сожалению, этого не увидели: финальное шоу певицы с англичанином Карлом Уэйном. Это случилось на заключительном концерте: меня выпустили на сцену раньше времени. Вейн в этот момент ещё пел. Чтобы спасти организаторов и как-то оправдать свой выход, мне пришлось включиться в номер и подпевать Вейну. Он пытался от меня убежать, и тут такое началось!... Моя мама, когда смотрит на эту фотографию, всегда смеётся.
— Кто из советских и зарубежных певиц вам особенно нравится?
— Мне ближе певицы-актрисы. Любовь Орлова в молодости, София Ротару, Людмила Гурченко. Из зарубежных — очень люблю Барбру Стрейзанд, Катарину Валенте, Сару Воан — она, возможно, менее технична, но более чувственна... Из молодых мне нравится Ира Понаровская. Я её хорошо знаю и слежу за её творчеством. Пока мне кажется, что у неё мало песен, и это беспокоит. Ирина не может пропасть, она деятельный и понимающий человек. Но песни необходимы. Не просто репертуар, который поможет лишний раз выйти в эфир, а песня, которую будут петь как минимум два поколения и которая оставит след... Кстати, я боюсь часто появляться в эфире. Нужно, чтобы слушатель от меня отдыхал, забывал меня прежнюю. Поэтому каждый год я делаю паузу, ищу новые краски в исполнении.
— О какой песне вы мечтаете сейчас?
— Хочется создать истинно русскую песню на нескольких языках — скажем, на итальянском, французском и английском.
— Но будет ли звучать, например, по-итальянски или по-французски такая песня, как «Посидим, поокаем...»?
— И ещё как будет звучать! У нас в гостях были итальянские певцы, мы ставили им эту пластинку — восторгу не было конца. Говорили: «Спой её на нашем языке...».
Петь русскую песню приятно и легко. И её язык можно сделать полностью интернациональным. Например, песня «Ах, как хорошо!» воспринимается как чисто русская, и тем более певческое исполнение делает её международной. Спетая по-английски, песня не теряет своего русского колорита. Вот я и мечтаю о такой работе, чтобы она стала понятна и близка людям, не знающим русского языка. Такая эстрадная песня должна рождаться на основе русской народной песни.
— И наш традиционный вопрос, Алла: о числе 13.
— О, незабываемая цифра! Под 13-м номером я выступала на Всесоюзном конкурсе. Когда мы, претенденты, тянули жребий, председатель жюри, известный дирижёр Юрий Силантьев, сказал: «Интересно, кому повезёт с 13-м номером?» Я довольно громко бросила: «Мне "повезёт".» И действительно, вытянула тринадцатый. И стала лауреатом!
|
|
|
|
