|
Советская эстрада и цирк 11-84
Не переводя дыхания
Лето для эстрады — традиционный пик сезона, и прошедшее не стало исключением. Я хотел бы сейчас вспомнить начало июня. В то время, когда тихие, светлые московские вечера сменялись неожиданно налетающими быстрыми летними грозами, в спорткомплексе «Олимпийский» состоялась премьера новой программы Аллы Пугачёвой — «Пришла и говорю».
Тринадцать вечеров — и каждый раз аншлаг! На этих концертах побывало двести тысяч человек. Даже для такого огромного города, как Москва, это немало. Но, как оказалось, спрос намного превышал предложение…
Вокруг кипели страсти; «Новое зрелище!», «Да это просто мюзик-холл?!», «Ну, это уж слишком?!», «Прекрасно работает!», «Громко?!», «Да её и не видно?!»
Всё в эти дни в спорткомплексе «Олимпийский» было крупным, как бы в десятикратном увеличении: и двадцатиметровая афиша, которую было уже видно с Проспекта Мира, и огромный зал на шестнадцать тысяч мест, взявший в полукольцо сцену, точнее сказать, необъятное сценическое пространство для представления, и эмоции зрителей…
Накалённую атмосферу в «Олимпийском» в двух словах можно было, пожалуй, охарактеризовать как ожидание события…
Итак, пора начинать. Гаснет свет на трибунах. Первый аккорд, первый выход балета, первый луч, и пришёл в движение механизм представления, чтобы, увеличивая обороты, как самолёт на стартовой полосе в момент взлёта, «выстрелить» на сцену главный персонаж действия — артистку, которая в этот момент ещё медленно идёт под трибунами по пустому тоннелю, опустив голову и сжав её ладонями, идёт, как сомнамбула, не видя и не слыша ничего вокруг. Она подходит к месту старта, как к обрыву. Ещё секунда, ещё шаг — и она с отчаянием и решимостью бросается на арену. Себе она уже не принадлежит. Она принадлежит сцене.
Стремительная, разноцветная увертюра, своего рода раздражитель, вызывающий заинтересованное беспокойство зала, для которого концертное представление не просто начинается, а врывается на сцену, притягивая к себе внимание и чувства.
Всё как бы остановилось. Дым рассеялся, балет замер, музыканты прислушиваются к её словам…
«Пришла и говорю: как нынешнему снегу
Легко лететь в угоду февралю,
Так мне в угоду Вам легко взойти на сцену…
Не верьте мне, когда я это говорю».
В стихах Беллы Ахмадулиной и музыке Аллы Пугачёвой — искренняя, пожалуй, даже пронзительная нота, которая во многом и определяет настроение всей программы.
Так и хочется к этому добавить: не верьте браваде, легковесной эксцентричности, эгоистическому самовыражению, застывшей телевизионной красоте эффектных костюмов и операторских изысков! Нет, всё это лишь фон, в котором Алла Пугачёва прячет своё сокровенное…
«Пришла и говорю о любви, доброте к людям, о мире и своём месте в жизни» — вот её кредо.
И, наверное, поэтому закономерно, что в представлении, столь многослойном и технически сложном, больше всего волнуют те минуты, когда Алла Пугачёва в луче света остаётся одна на сценической площадке и всё-таки, по выражению Г. Хазанова, заполняет это огромное пространство: масштаб воздействия не уступает масштабу зала!
Да, сцена — это призвание, а призвание исключает лёгкий успех на сцене и в жизни, если он, успех, настоящий. Вот темы многих песен в программе: «…трудно быть первым всегда!» («Гонки» — музыка А. Пугачёвой, стихи Б. Баркаса), «…да, я хочу, чтобы тот, кто вслед за мной идёт, сильнее был, чем я» («Монолог» — музыка А. Ситковецкого, стихи М. Пушкиной), «…иду я по канату, сама себе кричу — стоять!» («Канатоходка» — музыка А. Пугачёвой, стихи И. Резника).
И правда, трудно всегда быть «на грани роковой, на острие каната!» (это строки Беллы Ахмадулиной из песни «Пришла и говорю»).
А надо ли? Пугачёва считает, что надо. Её понятие призвания — это постоянное преодоление себя, это тот риск, который позволяет сохранить человеческое достоинство, это высокая, бескомпромиссная самоотдача артистки.
Но вернёмся к тому, как была задумана программа.
ИНТЕРВЬЮ ПЕРВОЕ (с точки зрения сценариста Аллы Пугачёвой):
Идея программы в названии — «Пришла и говорю». Говорю с людьми о самом важном, что меня волнует, тревожит.
В предыдущей программе, «Монологи певицы», у меня были различные образы-маски в песнях «Арлекино», «Всё могут короли», «Старый дом»… Сейчас всё как бы от имени самой певицы.
Я хотела, чтобы «Канатоходку» воспринимали как продолжение песни «Пришла и говорю», а «Монолог» — как продолжение жизни, которая словно оборвалась в «Гонках». В творчестве и жизни невозможно стоять на месте. Я хотела, чтобы мысль о движении вперёд во что бы то ни стало, заложенная в «Гонках», стала главной в программе, а песни «Расскажите, птицы» (стихи и музыка И. Николаева) и «XX век» (музыка И. Николаева, стихи И. Резника), соединённые строками И. Мандельштама:
«Чтобы вырвать век у плена,
чтобы новый век начать,
узловатых дней колена
надо флейтою связать», —
драматургической кульминацией представления.
В программе сейчас примерно двадцать песен, и она построена как бы по законам большого трёхчастного музыкального произведения, где первая, главная часть — идея, лицо программы, вторая часть — шутка; по отношению к первой — это контраст и в темах песен, и в постановочном решении, даже в костюмах; наконец, финал, в котором звучат большей частью уже известные песни.
Драматизм и публицистичность, эксцентрика, лирика и проникновенная простота — три части представления, три настроения, позволяющие раскрыть диапазон творческих возможностей.
Форма представления — это прерогатива сценариста и режиссёра, которые должны ответить на вопрос: что они хотят сказать и как, при помощи каких средств?
ИНТЕРВЬЮ ВТОРОЕ (с точки зрения режиссёра Аллы Пугачёвой):
Я мечтала, соединив усилия певицы, музыкантов группы «Рецитал» под управлением Руслана Горобца, артистов цирка Натальи Васильевой и Юрия Александрова, поэтично и бесстрашно исполняющих «Воздушное адажио», Бориса Моисеева, придумавшего хореографию не только своего танцевального трио «Экспрессия», но и всего балетно-эстрадного сопровождения, создать, по существу, новый тип песенно-эстрадного театра.
Мне трудно судить, получилось ли это, во всяком случае ясно то, что режиссёр для реализации своих замыслов должен опираться на группу профессионалов. Кроме тех, кого я назвала, к этой категории, конечно же, относятся и режиссёр Вилен Головко, и художник-постановщик Рафаил Казачек, по-моему, сумевший «нарисовать» интересную сценографию, и художник по свету (очень важная профессия в современной эстраде) — Николай Коновалов.
КОРР. А надо ли вообще артистке создавать вокруг себя на сцене столь броский «второй план»? Ведь чем заметнее роль цирка, балета, то есть чем ярче «контрапункт», тем, казалось бы, сложнее певице?!
Когда я говорю «новый тип эстрадного зрелища», то прежде всего имею в виду органичное сочетание песни, балета, цирка, техники, причём такое сочетание, при котором всё, именно всё подчинено образу песни, то есть определённые средства выразительности отобраны для конкретной песни.
Лазерный луч-канат в «Канатоходке», световая мельница в «Цыганском хоре» (музыка Шаинского, стихи И. Резника), стелющееся облако сухого льда-пара и мерцающие огни, не иллюстрирующие содержание в «Айсберге», а, скорее, создающие настроение, — всё это помогает раскрыть образ песни.
Лучший, по-моему, с этой точки зрения номер программы — это «Монолог» (А. Ситковецкого и М. Пушкиной), в котором на равных заняты певица и артисты цирка, исполняющие «Воздушное адажио».
Вот в чём суть замысла. Песня — главное, но в синтезе с цирковым номером (мечта и полёт — это ведь очень близко) создаётся новое качество, новый образ, может быть новая эстрада… Во всяком случае, хочется так думать.
Если всерьёз говорить о создании в данном случае нового типа представления, то главная трудность заключена в преодолении сценического сумбура, иллюстративности всего того, что окружает песню, в необходимости естественного, органичного действия, причём органика должна быть не только в главном, крупном, но и в том, чтобы, скажем, выход и уход балета диктовался логикой представления, чтобы живые голуби не просто уносились со сцены дежурными после исполнения песни «Расскажите, птицы», а становились символом, своего рода «олимпийской чашей», которую провожают глазами певица и балет, уже начинающие исполнять следующую песню «XX век», в том, чтобы проезд на цирковом автомобиле — театрализованная концовка песни «Терема» — помог бы поблагодарить публику и просто сделать поклон во все концы огромного 16-тысячного зала, одним словом, помог артистке освоить пространство…
Вообще фантазия режиссёра — это движитель представления, но в данном случае на его пути появляется главный персонаж действия — исполнитель песни, и всё начинается сначала…
ИНТЕРВЬЮ ТРЕТЬЕ (с точки зрения певицы Аллы Пугачевой):
Хотя программа и называется «Пришла и говорю», говорить о песне легче всего, исполняя её. Балет, трюки со светом, лазер — всё это очень интересно, конечно. Но я всё-таки очень люблю те минуты в программе, когда перед тысячами глаз остаюсь наедине со своими песнями — «Святая ложь» (стихи Д. Костюрина) и «Самолёты улетают»… Первая песня — новая, а второй уже, наверное, лет пятнадцать?! Я её почти не пела, а вот сейчас, видно, время пришло. Если вы спросите у каждого певца — какая у него самая большая проблема, он ответит — репертуар. И я не исключение. Где искать необходимые тебе, именно тебе, новые песни? Стараюсь…
Прежде и теперь с удовольствием работаю с молодёжью — Игорем Николаевым, Александром Ситковецким, Виктором Резниковым, жду нового «материала» и от своих друзей-композиторов — мастеров песни…
Большие музыканты верят в её «звезду». Но и это не застраховывает Аллу Борисовну от критики и споров вокруг не всегда удачных костюмов, форсировки света, сценического «размаха», не имеющего границ, но, главным образом, вокруг репертуара, точнее, её собственных песен; споров, которые с новой силой вспыхнули с выходом новой программы.
Многие привыкли раньше после её концерта или просмотренной телепередачи, что прослушанные песни мгновенно становились популярными. Сейчас всё не так просто. Такие песни, как «Пришла и говорю», «Святая ложь», «Гонки», «Самолёты улетают», не смогут оставить людей равнодушными, но к этой более сложной стилистике надо привыкнуть.
Тринадцать вечеров в июне были первыми. Хотя Алла Пугачёва и выступала с такой отдачей, с такой одержимостью, как будто каждый концерт — последний.
Но вот окончен последний концерт июньской премьеры. Гаснет свет на трибунах…
И хотя ещё слышны аплодисменты, она медленно идёт под трибунами по тоннелю в свою артистическую комнату; с цветами, в окружении музыкантов, друзей, зрителей. Она как будто внимательно слушает, но душа её ещё там, на сцене…
В воскресный вечер люди возвращаются с премьеры новой программы Аллы Пугачёвой «Пришла и говорю». Пора и нам перевести дыхание, тем более что и быстрая летняя гроза отшумела.
Перевести дыхание — это не значит ставить точку, потому что новое представление — живой организм, движущийся и меняющийся.
Есть о чём подумать певице, режиссёру, сценаристу и тем, кто будет ждать новой встречи с искусством Аллы Пугачёвой. Важно только, чтобы не обходили её стороной мысли юного героя из фильма «Доживём до понедельника»: «Счастье — это когда тебя понимают!»
Валентин Григорьев.
Советская эстрада и цирк. — Москва, 1984. — № 11 (ноябрь).
|
|
|
|
