|
Искусство кино 10-85
Алла Пугачёва, дубль № 2
Люди, люди, люди… Сколько их тут — две тысячи? пять? двадцать пять? сорок?
На арене, огромной, как аэродром, пятиметровыми буквами из блестящего полиэтилена выстлано — «Алла». На электронном табло вместо привычных цифр имя: «Алла». На груди у актрисы, пародирующей Аллу Пугачёву на сцене студенческого театра, — кулон, и на нём всё те же, только теперь металлические, буквы: «Алла». На хлопушках помрежей, разыгрывающих песню «Только в кино», белым по чёрному: «Алла».
Фильм так и должен был называться — «Алла». Теперь он называется иначе — «Пришла и говорю». Это название — цитата из песни на стихи Беллы Ахмадулиной — возвращает нас к одноименному шоу-спектаклю, ставшему украшением эстрадного сезона 1984—1985. Впрочем, вспомним, авторы спектакля — драматург Алла Пугачёва и режиссёры Алла Пугачёва и Виль Головко. В то время как авторы фильма — драматург Илья Резник и режиссёр Наум Ардашников. Обещано некое иное качество. Выполнено ли обещание?
В критических обзорах в такой категорической форме вопрос ставится обычно, дабы тут же ответить на него если не отрицательно, то расплывчато-неудовлетворённо: как вам сказать, и не то чтобы да, и не то чтобы нет. Будем консервативны, ответим неопределённо, потому что у этих коротких заметок, по сути, два героя: Алла Пугачёва и фильм об Алле Пугачёвой. Героиня фильма нам интересна как воплощение кричащих противоречий, сочетание эмоциональных полярностей («Сама себя помилую, сама себя казню…»), тем, что она лёд и пламя одновременно, что никаких «чуть-чуть» для неё не существует. Противоречивость фильма — явление скорее со знаком минус. А в фильме «Пришла и говорю» внутренние противоречия налицо.
Что имеется в виду? То, что в фильме нет сквозного сюжета? Совсем нет. От ревю такого сюжета и не требуется, каждая песня в его структуре — самостоятельная ценность с драмой внутри; в основе сюжета не развитие действия, а сумма номеров концертной программы. Что касается обращения Наума Ардашникова к этому жанру, то тут надо воздать режиссёру должное. Ревю — гость у нас на экране редкий, хотя и более чем желанный, и было бы ошибкой с порога выпроваживать его из нашего кинорепертуара (что порой с большой охотой делается в прессе).
Картина «Пришла и говорю» (чей жанр сама певица определила как «фильм-песня») программно проста, бесхитростна, и этим она выгодно отличается от «дубля № 1» — картины «Женщина, которая поёт» (1978), где музыкальные номера были наспех склеены маловразумительной мелодраматической фабулой. Правда, заметим: жанр ревю при всей необязательности сюжета не оправдывает отсутствие сквозной драматической идеи, пусть даже эта идея и выражена не в действии, а пластически. Здесь требуется накопление визуальных решений, благодаря которым шоу-спектакль может органически переплавиться в шоу-фильм.
Режиссёр этому искомому уровню, что называется, соответствует. Тут есть и рок-балетное трио «Экспрессия», и светящиеся ступени, и разноцветные туманы, и моргающие неоновые пересветы… Всё это цветасто, нарядно, ярко, с размахом, но… среднеевропейские каноны эстрадной зрелищности, как нам кажется, соблюдены здесь чересчур аккуратно. Не без ностальгической грусти вспоминаешь, что термин «монтаж аттракционов» родился не под телесеренады Тото Кутуньо, а у нас, в Советском Союзе, ещё в двадцатых годах!..
Эстрада меняет оболочки, вывески и наклейки молниеносно: мода — самое недолговечное, что можно придумать. Помните, у Маршака: «Ты старомоден — вот расплата за то, что в моде был когда-то». Боюсь, что фильм «Пришла и говорю» может очень быстро постареть как раз потому, что чересчур много сил ушло на пиротехнику, на лазеры и фейерверки, как говорится, в ботву, а не в овощ.
У Пугачёвой свои резервы, гораздо более плодоносные и долговечные, не пиротехнические — духовные. Мы знаем это по многочисленным её песням, по эстрадным программам — её собственным и с её участием. И теперь в кинозале, вслушиваясь в слова и мелодии песен, слышим и сюжет шоу: жизнь певицы — борьба за самое себя, самобытную актрису на эстраде. Борьба с самой собой — с понятной женской слабостью, с физической усталостью, с соблазнами лёгкой популярности. И работа, работа, работа…
Да, конечно, у неё этого не отнять — она шаровой молнией воспламеняет толпу, и откровенно буффонная, где оступиться в пошлость ничего не стоит, «кошачья» рок-песня «Люблю, как любила» сыграна и исполнена ею заразительно, задорно, смешно.
Но есть у Пугачёвой и другое, не менее ценное. Помните цветаевское: «Мне нравится, что вы больны не мной»? Или «Беда» Высоцкого. Или «Не отрекаются любя». Или «Этот мир» — да разве мало можно вспомнить песен? В фильме мы видим и такую Пугачёву, приглашающую нас не развлекаться, а соразмышлять и сопереживать («Я вся скроена из окраины», «Усталость», «Святая ложь», «Двадцатый век»), в песне которой заложен не аттракцион, не фейерверк, а драма.
И всё же, всё же… У меня вдруг то и дело возникало ощущение, что эта драма существует как бы поверх фильма, вне его. Слушаешь: дух захватывает, смотришь на экран — чувство притупляется. Почему, например, песню «Пришла и говорю» надо петь, лёжа на полу, на какой-то бесприютно голой площадке, заставленной кубами и шарами? В музыке и слове — неподдельное, живое чувство («Измучена гортань кровотечением речи»); а тут — полиэтилен, полихлорвинил, холодный неон. Или другой пример — «Святая ложь». В сравнении режиссёрского решения этой песни с недавним, телевизионным, «Мосфильм» проигрывает. На телеэкране мы видели лицо Пугачёвой крупным планом, и больше ничего нам и не потребовалось: мы чувствовали и горьковатость усмешки, и отчаянную попытку обрести духовную свободу, всё это было сплавлено одним эмоциональным усилием в ёмкие три минуты. А в фильме — громоздкая многофигурная и забутафоренная сцена.
Весьма усердно резервы зрелищности авторы изыскивают и из сфер, к искусству прямого отношения не имеющих. Нам предлагаются в большом ассортименте «мерседесы», компьютеры на полированном столе, необжитые кожаные гарнитуры… Во всём этом пёстром великолепии разлита какая-то высокомарочная напыщенность: плохо, когда именно этот мир незаметно, исподволь становится едва ли не одним из главных героев фильма, да и сама певица на его фоне превращается в дорогой экспонат.
И как же всё это падает в цене, когда вдруг обнаруживается цена истинная, цена чувства человеческого, вспыхивающего в её песнях! Как дорога на этом лакированном фоне каждая несрежиссированная непредусмотренность: вдруг порядком подуставшая Алла Пугачёва чуть ли не на середине песни снимет туфли на высоких каблуках: мол, песни песнями, а сил больше нет — вы меня уж извините. Или вдруг: Хельсинки, сияние юпитеров, а она во время чинной церемонии вручения ей «Золотого диска» смотрится в этот диск, как в зеркало, кокетливо-свободным движением поправляя причёску… Контакт устанавливается сразу, мгновенно.
Но, бывает, он и рушится, хотя задача была противоположная: погрузить зрителя в этакую атмосферу доверительной интимности, дать нам Аллу Пугачёву без грима, усталую, домашнюю, за чашкой чая, с очаровательным псом-бассетом, который тоже не прочь попробовать себя в вокале. Иногда это получается, чаще — нет, непредусмотренность получается срепетированная: певица просыпается в постели, оглядывается вокруг (недоумеваешь, откуда же было взяться «случайной» камере?!), затем «поток жизни» опять же идёт по плану: конечно, звонит сумасшедший телефон; конечно, стоит отодвинуть штору, как с улицы польётся гулкое «Алла!» безумных поклонников, осаждающих подъезд. Увы, здесь импровизации не вышло, наверное, не хватило документалистского опыта: все эти проходы по квартире — тоже сцена, на которой певица исполняет роль звезды — в домашней обстановке.
После этого, по идее, авторы как бы должны были сказать: «Ну, уж теперь-то вы, зрители, просто-таки знаете всё, все двери открыты». А разве это нам, положа руку на сердце, важнее всего в актрисе Алле Пугачёвой?
Кинематограф может изучать явление, может воспевать его, а может и выполнять роль услужливого лакея, подающего меховое манто. Увы, эта подобострастная интонация проскальзывает в фильме. Авторы, к сожалению, иногда сами отбирают у себя право оценивать, анализировать то, что происходит перед нами, безудержно рекламируя, причём рекламируя и тогда, когда «обновляют» звезду, кокетливо даруя ей право пару раз пройтись в шлёпанцах и послушать, что же пишет ей один поклонник из ста тысяч в тщетной надежде получить ответ.
Вы скажете, ревю есть ревю. Да, но в данном случае перед нами не ревю вообще, а ревю с участием вполне конкретной актрисы — Аллы Пугачёвой. Рекламная — не самая интересная из призм, сквозь которые за ней интересно наблюдать. Пугачёва сложней. Примером тому не только сотни раз описанный «Арлекин», но хотя бы её новогоднее (1985) выступление. Там она то персонаж комический — и актриса работает с безукоризненным ощущением жанра («Завтра в полседьмого мне вставать!»), то героиня лирическая, ароматно, томно исполняющая чуть банальный, но не теряющий своего благородства и изящества романс Р. Паулса «Без меня». А баллада И. Николаева «Расскажите, птицы», что попадает в самую точку наших общественных волнений…
Примером тому, наконец, и песни из самого фильма «Пришла и говорю» — такие, как «Двадцатый век», — в которых, пусть преломлённое весьма причудливо, есть ощущение Времени. Они, эти песни, задают принципиально иной, более высокий уровень восприятия; фейерверки начинают слепить, хочется увидеть то, что за ними, за аплодисментами. Такая попытка сделана: в фильме мелькнул проблеск судьбы актрисы (помните, несколько фотографий: смешная черноволосая девчонка в круглых очках — снятся ли ей по ночам «Золотые диски», «Золотые Орфей» и яхты под Хельсинки?), но попытка робкая, только проблеск.
И всё же не хотелось бы заканчивать заметки на критической ноте, хотя взыскательность наша, думаю, вполне понятна и оправданна, к ней обязывает предмет разговора — искусство самой героини. Будем благодарны авторам хотя бы за тот случайный (или точно срежиссированный?) взгляд, который хоть и увиден нами в течение каких-то сорока секунд, вдруг договаривает и проясняет многое. Вспомним: где-то между песнями, между штормовыми испытаниями каждого эстрадного номера сидит она, уставившись в одну точку потухшими глазами, и смотрит на нас, как бы говоря: «Вот так. Ну что тебе сказать. Нет сил. Больше вроде и сказать нечего». Морщит лоб, усмехаясь то ли по-доброму, то ли с лёгкой издёвкой. Вот она, Алла Пугачёва, которая близка нам, которую мы любим.
Или — разве не сюжет для хроникальной драмы? — противоборство зала, огромного, «как небеса», и — одной-единственной женщины, отважившейся выйти под неоновые вспышки и рьяное журчание раскатистой электроники. Подумаем же, какой ценой это достигнуто. Сорок (или тридцать? или двадцать пять?) тысяч зрителей стадиона вот уже сколько лет требуют её искусства. И получают его. Всё-таки получают. Иначе бы не пришли.
Пётр Шепотинник.
Искусство кино. — Москва, 1985. — № 10 (октябрь)
|
|
|
|
