|
Театральная жизнь (Москва) 24-86 (декабрь)
Жди и помни меня
Открытое письмо
В молодёжном выпуске «Театральной жизни» (№ 6, 1986 год) было опубликовано открытое письмо С. Николаевича народной артистке РСФСР А. Пугачёвой «Я подожду».
Как мы и ожидали, оно вызвало многочисленные отклики, были высказаны самые противоположные, порой взаимоисключающие мнения и о «письме», и о его авторе, но главным образом о его адресате.
Здесь мы помещаем лишь небольшие фрагменты из этих откликов. Мы признательны Алле Борисовне за её внимание к молодёжной редакции «ТЖ» и благодарим всех, кто прислал свои письма.
Я несколько лет собираю материалы о жизни и творчестве Аллы Борисовны, и поверьте, что в моей «коллекции» ничего, подобного «письму» С. Николаевича, до сих пор не было. Я его перечитываю уже четвёртый день и не могу им «надышаться». Можно радоваться тому, что наконец-то нашёлся человек, который захотел понять Аллу Пугачёву, в чём-то понял и, главное, нашёл в себе мужество выразить свои чувства и чувства огромной армии её поклонников вслух.
М. С. Круглова,
г. Ленинград.
В наш атомный век скоростей, век занятости порой трудно выбиваться из колеи дел, чтобы просто посидеть и поговорить, поделиться своими мыслями и чувствами; и сентиментальность критика, простите, тут явно неуместна. Что это за реверансы, что это за расшаркивание перед «героиней мифа» (интересно, правда, какого?). Зачем эта глупая ревность, выставленная напоказ: к Резнику, И. Кио, Мандельштаму, Паулсу, даже к Морису Шевалье. В одном С. Николаевич прав: А. Пугачёвой нужен был такой маэстро — Р. Паулс. Именно его заслуга в том, что «шикарные шлягеры следовали один за другим». А что могут почерпнуть «ровесники Кристины» из выступления певицы на заключительном концерте «Песни-85». Поистине походка как у «босой пиратки по надраенной палубе», и именно при качке, так как можно подумать, что это занятие производственной гимнастики — ноги на ширине, деловая (?) поза — понеслась песня «то берег левый нужен им, то берег правый».
Коллектив конструкторского бюро,
г. Омск.
Читал статью С. Николаевича «Я подожду» и мне было стыдно за журнал. А. Пугачёва — «королева», Высоцкий — «шансонье всея Руси»?! Не стыдно? Ну, пусть Николаевич имеет своё мнение. Но почему вы не поместили «остужающую» его пыл статью. Вкусы ведь надо воспитывать.
Шалиби Е. В.,
г. Сухуми.
Мне 50 лет, работаю учителем, преклоняю перед ней колено. За её труд нелёгкий. Вот только бы её хотелось чаще видеть и слышать на экранах наших телевизоров, её можно до бесконечности смотреть и слушать.
Ерёмина С. М.,
г. Николаев.
Мне повезло, вхожу в зрительный зал после киножурнала, гаснет свет… И ты идёшь мне навстречу, я и сижу в первом ряду, там, где можно услышать шелест твоего платья, увидеть побелевшие косточки сжатых кулаков, дрожащие ресницы широко распахнутых глаз и забыть обо всем на свете, даже о собственном существовании на этой земле…
С любовью, Ливнева Людмила,
г. Бобруйск.
Я не побоюсь назвать письмо С. Николаевича Алле Пугачёвой художественным произведением. И если в жанре критики может быть классика, я не побоюсь назвать его классикой жанра. Чем же отличается это письмо от прочих писем, очерков, заметок и т. д.?
Во-первых, автор отказывается от всех псевдоклассических построений, идёт на ощупь в неизведанное, формируя манеру письма так, чтобы она была созвучна подаваемому материалу.
Во-вторых, он не пытается укрощать эмоции и закруглять фразы в угоду истинным и мнимым цензорам, которые ещё не перевелись.
В-третьих, а может во-первых, материалу веришь на слово, как будто сам присутствовал при его создании.
В-четвёртых, а может быть во-первых, личность автора угадывается в каждой строке, она не мельчает и не теряется к концу повествования, а само повествование так насыщено жизнью, что для меня даже кажется не столь важным строгое соответствие письма фактам, как то, что оно достойно адресата.
Р. Лейдерман,
г. Одесса.
Спасибо друг! Спасибо за нашу Аллу!
Вы (но я подразумеваю ты) сделали то, о чём мы мечтали уже очень долго. Два года мы собирались у меня горсткой поклонников Аллы и решили написать ей письмо… Есть художники, которые служат народу, им ставит памятники народ и никогда о них не забывает. Есть художники, которые служат государству, Им ставит памятники государство. Народ о них быстро забывает. Есть художники, которые служат себе. О них забывают все. Алла! Ты была свободным богом жизни и огня многих лучших людей, теперь ты становишься кумиром (извини) дураков!
Ты любила свой балахончик, теперь ты любишь шубки, меха, наряды! Тебя стали любить обыватели, и ты, похоже, стала любить их, тех, которые ещё несколько лет назад плевали тебе в спину. Ты была единственной РЫЖЕЙ ГОРЯЧЕЙ ЗВЕЗДОЙ, теперь ты становишься серой и холодной, которых полно вокруг!!! Прощай, наша Рыжая Звезда! Нам, полюбившим тебя много лет назад, будет темно и страшно без тебя в этой бескрайней Вселенной, но мы пойдём тем путём, который ты открыла нам тогда. Ты много, очень много сделала для нас. (Мы могли бы сейчас очень много сделать для тебя, но, похоже, мы тебе уже не нужны.) Спасибо тебе за нашу прекрасную юность! Но, извини, дальше нам не по пути! Вот такое письмо мы написали два года назад. Теперь, может быть, написали бы по-другому. Но суть — одна. Я уверен, что таких писем в её адрес пишут и отправляют много. Но они до неё не доходили… И вот теперь Ваше письмо! Это дойдёт. Его в карман не спрячешь! Придётся отвечать! Нет, не журналу — там можно наговорить всё что угодно. Себе придётся отвечать.
Сергей Михалев,
г. Пермь.
Алла Пугачёва отвечает
Жди и помни меня
…Не знаю, что произошло, но критики меня разлюбили.
Точнее сказать, они не любили меня никогда. Их всё во мне раздражало — вид, голос, манеры, песни. Даже самых неагрессивных, самых воспитанных одолевало желание меня переделать, перекрасить, приодеть и обязательно отдать под присмотр какому-нибудь хорошему режиссёру. Последнее соображение во мне неизменно вызывает один и тот же горестный вздох, вроде того, которым сопровождала расспросы уполномоченных булгаковская Аннушка: «Нам ли бриллиантов не знать… нам ли режиссёров не знать».
Впрочем, теперь никто об отсутствии режиссёра не сожалеет. «Московский комсомолец» сокрушается, что в течение десяти лет наша эстрада не может выдвинуть Алле Пугачёвой ни одной достойной конкурентки (как будто я вражеская фирма, монополизирующая родимую эстраду). Мне объясняют со страниц высокочтимых изданий, что советской певице не полагается иметь мерседес (почему?) и что в моём репертуаре маловато песен о любви к родине (действительно, никогда не пела про русское поле и не могла вообразить себя «тонким колоском»). Разные дамы в толстых журналах причитают, что я насаждаю дурной вкус и потрафляю низменным инстинктам толпы (что же это за толпа такая, тысячами осаждающая стадион, где я пою, и раскупившая 200 миллионов моих пластинок?). Раньше меня осуждали за бедный мой балахон и растрёпанную чёлку (не может прилично одеться и причесаться, не уважает нашего зрителя!), теперь клянут за мои меха и якобы роскошные туалеты (кичится своими деньгами!), раньше раздражал мой лирический репертуар (поёт только о себе!), теперь — современные ритмы и стиль (хочет нравиться подросткам!). Вывод тогда, теперь и всегда — Алла Пугачёва должна перестать быть Аллой Пугачёвой. Успокойтесь критики, начальники и чутко реагирующие граждане, не хмурьте брови и не терзайте своим читателям и подчинённым душу. Пугачёва останется Пугачёвой. Казённый патриотизм и мещанское ханжество пусть хранят и славят другие, благо желающих хоть отбавляй. Ну а теми гомеопатическими дозами, в которых меня сейчас выдают в эфире и с телеэкрана, не то что отравить, их просто распробовать нельзя. Приходится только удивляться, что обо мне ещё кто-то помнит и, как выяснилось из публикации в «Театральной жизни», даже ждёт. Это очень мило со стороны С. Николаевича и всех, кто откликнулся сочувственным словом в мой адрес на его «открытое письмо». Конечно, было немного обидно узнать, что нынешняя Пугачёва не вызывает того энтузиазма, как прежде. Но я никогда не стремилась угодить всем и даже в самые плохие времена старалась оставаться самой собой.
«Какая есть, желаю Вам другую». Только не надо ни с кем меня сравнивать. Я ничего не имею против того, чтобы оказаться в одной компании с Пиаф, Руслановой, Шульженко, Высоцким и Шевалье (Клавдию Ивановну и Володю я знала и нежно любила). Но у каждого из них — своя судьба, свои песни. И у меня — всё своё. Поймите меня правильно: я не настаиваю на какой-то своей уникальности, но сейчас я меньше всего озабочена тем, чтобы соединить русскую народную песенную основу с традициями французской «chanson». Это моё прошлое, преодолённое и в сущности мало кем оценённое. Сегодня я думаю о музыке и ритмах нынешних семнадцатилетних. Вы видели, как они танцуют брейк? Их юмор, их раскованность, их своеволие и даже жёсткость — это какой-то совсем новый стиль, новое направление. И не скрою, мне хочется, чтобы они пели и танцевали под мои песни. Я не собираюсь уступать место тем, кто дышит сейчас мне в затылок и норовит спихнуть в этакие гранд-дамы советской эстрады. Я ещё молодая, у меня ещё тысяча планов, и из тысячи шансов я не упущу ни одного. К тому же мне всегда казалось унизительным и жалким то, как безропотно мы пасуем перед западными звёздами и ансамблями, действительно узурпировавшими наши дискотеки. У них, мол, и денег больше, и выучка получше. И вообще — иностранцы! Куда нам с ними тягаться? Логика пораженцев.
Мне стыдно за нашу эстраду, которая без поддержки влачит свои дни, лишь изредка взбадриваемая энтузиастами или безумцами, которых, как правило, надолго не хватает. (Меня хватило на десять лет, а это в наших условиях — рекорд, достойный книги Гиннесса.) И разве не безумие — вся наша затея создать Театр песни?
Но всё-таки я вполне осознанно иду на это безумие, потому что знаю: советская эстрада нуждается в принципиальном обновлении, ей необходим новый импульс, который могут ей дать не один-два модных шлягера, но новое поколение исполнителей. Нам удалось. Нам удалось собрать талантливых музыкантов Владимира Кузьмина, Игоря Николаева, Руслана Горобца, Александра Барыкина. Если угодно — «это союз композиторов на общественных началах». Нет, они вовсе не «обслуживают» меня, а существуют вполне независимо и автономно, но все вместе они создают ту атмосферу творческого поиска, риска, игры, которая необходима искусству. Моя же роль в этом союзе скорее не «премьерская» и даже не «режиссёрская», а «продюсерская». В любой новой программе нужен взгляд со стороны, взгляд профессионала, способного не только раскритиковать: «это — плохо, это — хорошо», но что-то подсказать, уточнить, показать. Сама я почти не вмешиваюсь в чужие программы, считая, что лучшую возможность испытать себя дают сцена, радио, телевизионный экран. Но как же у нас всё сложно! Сколько приходилось преодолевать запретов, через какие препоны прорываться! Только в последнее время стали возникать во всесоюзном эфире какие-то новые голоса, появляются новые лица. Но невольно ловлю себя на мысли, что выбор имён ограничен до минимума, подлинных открытий мало, а штампы просто неистребимы. Многие молодые люди разучились ценить собственную неповторимость, похоже, они хотят одного — соответствовать некоему усреднённому, итало-прибалтийскому стандарту, миленькому и привычному, как курортная пластмассовая мебель. Не хочу выглядеть этакой поучающей матроной, которая взирает на юных дебютантов с высот своего звёздного Олимпа, к слову сказать, весьма ненадёжного, но рискну процитировать великого Станиславского, сказавшего однажды, что талант — это сила жить. Надо уметь бороться, надо уметь выживать, надо иметь много веры, чтобы справиться с жизнью, которая почти всегда сильнее. Но в этом несбыточном «почти» — ваш шанс на победу.
Я не жалуюсь на судьбу. У меня всё сложилось так, как я сама того хотела. Может быть, мне даже везло чаще, чем другим. Но когда я задумываюсь над тем, что притягивало ко мне людей все эти годы, я нахожу лишь один ответ: это — страдание.
В моём «Арлекино» вы узнали себя. В моём голосе услышали что-то такое, что безошибочно подсказало вам: а, этой рыжей тоже бывало плохо, и она знает цену своей удаче. Наверное, вы тогда любили меня больше, потому что разделить чужое несчастье психологически гораздо легче, чем чужое торжество. К тому же с тех пор прошло много лет. Иные времена, иные песни. Сейчас уже никого не проймёшь, крича и плача: «Не отрекаются любя». Несчастные женщины скоро надоедают и в жизни, и на сцене. Я думаю, что в этом мире нужно научиться хотя бы одному — уметь радоваться каждому дню и не наводить своими проблемами тоску на окружающих. Мы знаем, как много в жизни непоправимого горя и как, в сущности, всё быстро кончается, но есть какие-то радости, случайные или вроде тех, что готовишь себе сама, есть какой-то один день, когда ты красивее всех, есть работа, которая держит в форме и не даёт распускаться, есть Кристина, есть люди, которые добры и рады тебе. Есть вы!
О, как порой не хватает самых главных, самых нужных слов, чтобы выразить всю нежность и счастье, которые душат меня, когда я думаю о вас, когда я читаю ваши письма, вижу ваши лица, ваши руки, протянутые ко мне с цветами и моими неудачными фотографиями. Не сердитесь, не обижайтесь на меня. Я знаю, как вы великодушны, я верю, вы не отвернётесь и не дадите мне уйти одной. Спасибо вам, мои дорогие. С Новым годом!
Ваша Алла.
Театральная жизнь. — Москва, 1986. — № 24 (декабрь).
|
|
|
|
