|
Die Zeit Magazin (Гамбург) 48-86 (21.11)
ROTE ROCK-LADY
Alla Pugatschowa ist die erfolgreichste Rock- und Pop-sängerin der Sowjetunion. Seit zwölf Jahren füllt sie riesige Säle, ist ohne Konkurrenz in ihrem Metier, hat sie 150 Millionen Schallplatten verkauft. Vor ihrer Moskauer Wohnung drängeln sich die Fans, im Westen, wo sie jetzt ein Konzert man sie kaum. Nur eine Folge der Kulturpolitik? Ein Bericht von Martin Ahrends und Gerhard Kassner (Fotos)
Eigentlich bin ich eine Rock-Großmutter“, sagt Alla Pugatschowa, ein kurzer, sarkastischer Auflacher folgt, sie ist melancholischer Stimmung, seitdem sie in Deutschland ist. Warum? Ratloses Schulterzucken.
Münster liegt nur unwesentliche Längengrade unter Moskau, so anders kann der Herbst hier nicht sein. Aber die Breitengrade! Sind’s die? „Ich bin der russische Superstar“, hatte sie bei anderer Gelegenheit munter und selbstbewußt vernehmen lassen, „ich bin der Publikumsliebling Nummer eins der Sowjetunion.“
Ob sie damals übertrieb oder nicht. Sie sagte es in ihrer eigenen Wohnung, zu Hause, in Moskau.
Und jetzt! „sehen sie sich mein Gesicht nicht zu genau an, ein schwieriges Gesicht für einen Fotografen - hier zuviel, und da, und da ..Die siebenunddreißigjährige Sängerin fühlt sich alt in dieser Stadt, in diesem „Museum“: Alles sei so herausgeputzt und aufgemöbelt; ihr erscheint das als Leblosigkeit, als hätten die Häuser kein Alter.
Heimweh? Was denn sonst!
Dabei ist sie reisegewohnt wie nur wenige in ihrem Metier, zumindest zu Hause. In den fast zwanzig Jahren, die sie nun mit Singen ihr Brot verdient (in einer Zigeunertruppe fing sie an, nun hat sie eine eigene Big Band, ein eigenes Ballett), durchstreifte sie ihr Riesenland kreuz und quer, hat sie im nördlichsten Sibirien auf der Bühne gestanden und in Wladiwostok.
„Wer bei uns einmal Erfolg hatte“, sagt Alla, „braucht nur so weiterzumachen, und er wird geliebt.“ Da sie nach wie vor ohne ernsthafte Konkurrenz ist, bleibt der sowjetische Pop-Markt, wenn man hier überhaupt von „Markt“ sprechen kann, für sie eine Lebensaufgabe. Über 150 Millionen ihrer Schallplatten sind in der Sowjetunion verkauft, an sechs aufeinanderfolgenden Tagen hat sie einen Zwanzigtausender-Saal gefüllt. Was kann es ihr angesichts dieser Dimension bedeuten, auch noch im winzigen Westeuropa erfolgreich zu sein?
„Es ist etwas in meiner Musik, das man nur in meiner Heimat verstehen kann. Wer mich kennenlemen will, muß mich in Leningrad oder in Moskau hören, wo ich mein Publikum habe.“ In Finnland kennt man sie, in Schweden ein bißchen. Es gibt eine schwediachc Schallplatte, die sie auf englisch besungen hat: Die Arrangements sind zu grell und zu grob, die Sprache bleibt ihr fremd — nein, diese Alla Pugatschowa ist kein internationaler Rockstar, und eigentlich kann man froh sein, daß sie sich den westlichen Marktgesetzen und schnell wechselnden Modetrends nicht beugen muß.
Wie russisch ist Allas Pop? Hat sie eine Balalaika im Orchester? Sie lacht: Nein, hat sie nicht. Sie pflege auch nicht „mit einem Bären Kasatschok zu tanzen“. Aber der westliche Einfluß sei eben sekundär.
Aufgewachsen ist Alla Pugatschowa mit den melodischen, gefühlvollen russischen Schlagern der sogenannten Estradenmusik: darüber hinaus war der Beat der sechziger Jahre, hauptsächlich die Beatles, für sie, wie übrigens auch für die meisten ihrer jungen Landsleute, nach wie vor gültiges Vorbild. Für die moderne westliche Jugendmusik kann sie sich nicht erwärmen, allerdings hält sie auch nichts von Isolationismus: „Wir haben lange genug gewartet“, sagt sie zum erstmaligen Erscheinen einer älteren Beatles-Schallplatte in den Moskauer Geschäften.
Eine deutsche Schallplattengesellschaft hat den Versuch unternommen, Alla Pugatschowa für Aufnahmen zu gewinnen, aber das, so ein Vertreter der Plattenfirma, sei an der Unentschlossenheit der sowjetischen Instanzen gescheitert. Die wiederum haben Alla erklärt, daß von deutscher Seite kein Interesse mehr bestünde. Das kenne sie, seufzt Alla, bei den Zuständigen ihres Landes gebe es auf diesem Gebiet kaum Erfahrungen; was für den Export des Bolschoi-Balletts ausgetretene Wege seien, erweise sich für die Popmusik als Neuland. Vermutlich seien einige Funktionäre unsicher, ob sie sich durch Allas Musik im Westen gebührend vertreten sehen können. „Aber auch da ist in letzter Zeit manches in Gang gekommen!“ Ihre Zuversicht ist echt.
Im eigenen Land wurde ihr oft die Westtendenz ihrer Songs vorgeworfen, sehr zu Unrecht: Westlich daran sind allenfalls klangliche Mittel wie die E-Gitarre, der Synthesizer, das Schlagzeug, die sich hier eher als akzidentiell denn als stilbildend erweisen.
Alla singt ganz in der russischen Tradition, erfindet sich auf die elegischen Texte so namhafter Poeten wie Wysotski, Mandelstam, Zwetajewa Melodien in Moll, die an alte Volkslieder erinnern. Sie könnte sie auch ohne jede Begleitung singen, es würde nichts Entscheidendes fehlen. Der Sound hat denn bei ihr auch nicht das Übergewicht wie sonst in der neueren Rockmusik. Ihre Songs sind lyrisch smart mit Flöten, Glockenspiel und gezähmtem Synthesizer arrangiert, haben durchweg einen merkwürdig hellen, reinen Ton, passend in Moskauer Jungmädchenzimmer. Man gerät unwillkürlich ins Schmunzeln über diese gebremste Modernität, diesen keuschen Pop, der einfallsreich ist und ein bißchen steril, elegant und melancholisch — doch der aufrichtige Ton der Songs verbietet Überhebung oder Verächtlichkeit.
Die Stimmung schwankt zwischen Neugier und Ekel
Selbstliebe und Selbstmitleid als Voraussetzung, um Liebe und Mitleid auch für andere zu empfinden, den eigenen Stimmungen, Gefühlsschwankungen mehr als wir Westler ausgeliefert zu sein -, wenn das eine „russische Seele“ ist, dann ist Alla Pugatschowa ein typisches Beispiel dafür. In einem Münsteraner Beatschuppen probt sie mit Udo Lindenberg für ihren Auftritt bei einer Anti-Raketen-Demo. Udo mault und nuschelt seinen Kaugummi-Sound ins Mikrofon, läßt sich willig überschwemmen vom aggressiven Hammer-Rock seines Panikorchesters, zuckt mit weichen Knien an den straffen Seilen der Power-Band, ein grinsender, schlaksiger Clown unter der Peitsche: „Wozu sind Kriege da.." In diesem müden Ton vorgebracht, wirkt die Frage kindisch. Alla Pugatschowa, die an dem Song beteiligt ist, investiert Gefühl, Ernsthaftigkeit. Das Unbehagen über den gewaltsamen Background ist ihr deutlich anzumerken, sie hätte es gern intensiver, eindringlicher, leiser gesungen. Auch auf der Probe kann Alla nicht singen, ohne das Gesungene ganz zu erleben.
Nicht sie singt, scheint es — sonst könnte sie „kalt“ probieren — es singt sie. Sie hat nur ein paar kleine Zeilen in diesem Lied, und doch trifft sie ihre wenigen Zuhörer dorthin, wo ihre Musik herkommt: ins Zentrum des Fühlens, ins „Herz“ in „die Mitte“ oder wie immer man es nennen mag.
Alla Pugatschowa ist ohne Gage für eine Woche nach Deutschland gekommen, weder als Künstlerin noch als Botschafterin mit politischem Auftrag, sondern „schlicht als Mensch“, der sich dagegen wehren will, daß andere über sein Leben und Sterben bestimmen. „Friedenspolitik“, sagt sie, „ist zwar eine ernsthafte Angelegenheit, aber leider so gut wie nie von Erfolg gekrönt. Die Erhaltung des Friedens ist keine politische, sondern eine elementar menschliche Frage, um die wir uns selbst kümmern müssen.“
So selbstbestimmt, wie das klingt, lief ihre Ausreise nun sicherlich nicht ab. Auch eine Alla Pugatschowa reist nicht in den Westen, sondern darf reisen. Bei einer kleinen Pressekonferenz zwischen den Proben wird ihr die Frage gestellt, wie schwierig die Ausreise gewesen sei. „Normal schwierig“, antwortet ein Vertreter der bundesdeutschen
Friedensbewegung rasch, bevor Alla zu Wort kommt. Der politische Anlaß, die Anti-Raketen-Demonstration, wird für die Genehmigung ausschlaggebend gewesen sein.
Als wir später durch Münster spazieren, über den Boulevard der restaurierten Innenstadt, durchs Schaufensterspalier, versteckt Alla Pugatschowa ihre Stimmung nicht, die zwischen Niedergeschlagenheit und Stolz, Neugier und Ekel changiert. In Moskau fährt sie einen Mercedes, ist mit westlichem Chic eingerichtet. Hier, im wirklichen Westen, an diesem Herbstabend in Münster, macht sie ein Gesicht wie drei Tage Regenwetter, illustriert an ihren schwarzweiß gestreiften Hosen ihr Leben: Weiß, weil sie in der Musik das geschafft hat, was sie wollte; Schwarz, weil ihr Freunde verlorengingen — einige an den Westen. Tragisch daran, sagt Alla, sei nur, daß sie alle schönen Pläne, die sie in der Heimat für unrealisierbar gehalten hatten, auch im Ausland längst aufgege ben haben.
Sie jedenfalls könne hier nicht leben: „Zu kalt, zu laut, zu schnell.“ Die Moskauer Intellektuellen, heißt es, mögen sie nicht. Ich habe sie gemocht.
Der Paß — ein Zeichen der Freiheit. Aber die 37jährige Künstlerin darf dennoch längst nicht reisen, wohin sie will. Der Staat bestimmt mit.
Friedens-Konzert mit Udo Lindenberg in Münster. Für einen Augenblick gibt sich Alla Pugatschowa anschmiegsam, doch eigentlich ist ihr der deutsche Rocksänger und seine Musik fremd. Sie wurzelt mit ihren Melodien in der Tradition des russischen Volkslieds, zielt auf Herz und Gemüt der Hörer. Aber sie hat auch Krallen:
»Ich bin eine gestreifte Katze«, droht sie dem Fotografen, »ich habe Zähne und Klauen, mit denen ich dich zerfleische, wenn du aus mir eine Rock-Oma machst«
ПЕРЕВОД
КРАСНАЯ РОК-ЛЕДИ
Алла Пугачёва — самая успешная рок- и поп-певица Советского Союза. Вот уже двенадцать лет она заполняет огромные залы, не имеет конкурентов в своем ремесле и продала 150 миллионов пластинок. Перед её московской квартирой толпятся поклонники, на Западе же, куда она сейчас приехала на концерт, её почти не знают. Лишь следствие культурной политики? Репортаж Мартина Арендса и Герхарда Касснера (фото)
«Вообще-то я рок-бабушка», — говорит Алла Пугачёва, за чем следует короткий, саркастический смешок; она находится в меланхоличном настроении с тех пор, как приехала в Германию. Почему? Беспомощное пожатие плечами.
Мюнстер лежит лишь на незначительных градусах долготы ниже Москвы, так что осень здесь не может сильно отличаться. Но широта! В ней ли дело? «Я русская суперзвезда», — весело и уверенно заявляла она в другой раз, — «я любимица публики номер один в Советском Союзе».
Преувеличивала она тогда или нет. Она говорила это в своей собственной квартире, дома, в Москве.
И теперь! «Не вглядывайтесь в мое лицо слишком пристально, сложное лицо для фотографа — здесь слишком много, и там, и там...» Тридцатисемилетняя певица чувствует себя старой в этом городе, в этом «музее»: всё так вычищено и подновлено; ей это кажется безжизненностью, будто у домов нет возраста.
Тоска по родине? Что же еще!
При этом она привыкла к путешествиям, как немногие в её профессии, по крайней мере, дома. За те почти двадцать лет, что она зарабатывает на жизнь пением (начинала в цыганском ансамбле, теперь у неё собственный биг-бэнд, собственный балет), она изъездила свою гигантскую страну вдоль и поперек, стояла на сцене в самой северной Сибири и во Владивостоке.
«Тот, кто у нас однажды добился успеха», — говорит Алла, — «может просто продолжать в том же духе, и его будут любить». Поскольку она по-прежнему не имеет серьезных конкурентов, советский поп-рынок, если здесь вообще можно говорить о «рынке», остается для неё делом всей жизни. Более 150 миллионов её пластинок продано в Советском Союзе, шесть дней подряд она заполняла двадцатитысячный зал. Что может значить для неё на фоне таких масштабов успех ещё и в крошечной Западной Европе?
« В моей музыке есть что-то такое, что можно понять только на моей родине. Кто хочет меня узнать, должен слушать меня в Ленинграде или в Москве, где у меня есть своя публика». В Финляндии её знают, в Швеции — немного. Есть шведская пластинка, которую она напела на английском языке: аранжировки слишком кричащие и грубые, язык остается ей чужим — нет, эта Алла Пугачёва не является международной рок-звездой, и на самом деле можно радоваться тому, что ей не приходится подчиняться законам западного рынка и быстро меняющимся модным тенденциям.
Насколько русский поп Аллы? Есть ли у неё балалайка в оркестре? Она смеется: нет, у неё её нет. И она не привыкла «танцевать казачок с медведем». Но западное влияние всё же вторично.
Выросла Алла Пугачёва на мелодичных, чувственных русских шлягерах так называемой эстрадной музыки; кроме того, бит шестидесятых годов, главным образом Битлз, был для неё, как, впрочем, и для большинства её молодых соотечественников, по-прежнему действующим образцом для подражания. Современной западной молодежной музыкой она не может увлечься, однако она также ничего не имеет общего с изоляцией: «Мы достаточно долго ждали», — говорит она по поводу первого появления старой пластинки Битлз в московских магазинах.
Немецкая звукозаписывающая компания предприняла попытку привлечь Аллу Пугачёву к записям, но это, по словам представителя звукозаписывающей фирмы, сорвалось из-за нерешительности советских инстанций. Те, в свою очередь, объяснили Алле, что с немецкой стороны интереса больше нет. Это ей знакомо, вздыхает Алла, у ответственных лиц её страны в этой области почти нет опыта; то, что является проторенными путями для экспорта Большого балета, оказывается неизведанной землей для поп-музыки. Предположительно, некоторые чиновники не уверены, могут ли они видеть себя должным образом представленными на Западе через музыку Аллы. «Но и там в последнее время многое пришло в движение!» Она по-настоящему в этом уверена.
В собственной стране её часто упрекали в западной тенденции её песен, весьма несправедливо: западными в них являются разве что звуковые средства, такие как электрогитара, синтезатор, ударные, которые здесь оказываются скорее сопутствующими, нежели стилеобразующими.
Алла поет целиком в русской традиции, пишет музыку на элегические тексты таких известных поэтов, как Высоцкий, Мандельштам, Цветаева, мелодии в миноре, напоминающие старые народные песни. Она могла бы петь их и вовсе без всякого аккомпанемента, ничего существенного не было бы упущено. Звук у неё не имеет такого перевеса, как обычно в более новой рок-музыке. Её песни аранжированы лирически изящно с флейтами, глокеншпилем и укрощенным синтезатором, имеют сплошь примечательно светлый, чистый тон, подходящий для московских девичьих комнат. Невольно начинаешь улыбаться этой сдержанной модерновости, этой целомудренной поп-музыке, которая и изобретательна и немного стерильна, элегантна и меланхолична — однако искренность песен не вызывает высокомерия или презрения.
Настроение колеблется между любопытством и отвращением
Самолюбие и жалость к себе как предпосылка для того, чтобы чувствовать любовь и жалость также к другим, быть более подвластной собственным настроениям, колебаниям чувств, чем мы, западные люди, — если это и есть «русская душа», то Алла Пугачёва — типичный тому пример. В мюнстерском бит-клубе она репетирует с Удо Линденбергом перед своим выступлением на антиракетной демонстрации. Удо бубнит и мямлит свой жевательный звук в микрофон, охотно позволяет себя затопить агрессивному молотящему року своего «Панического оркестра», дергается на мягких коленях на тугих канатах мощной группы, ухмыляющийся, долговязый клоун под плетью: «Зачем нужна война...» Произнесенный в этом усталом тоне, вопрос кажется детским. Алла Пугачёва, которая принимает участие в песне, вкладывает чувство, серьезность. Чистое неудовольствие по поводу насильственного бэкграунда заметно в ней отчетливо, она предпочла бы спеть её более интенсивно, проникновенно, тише. Даже на репетиции Алла не может петь, не проживая спетое полностью.
Кажется, не она поет — иначе она могла бы репетировать «холодно» — поет её саму. У неё всего несколько строчек в этой песне, и всё же она поражает своих немногих слушателей туда, откуда берется её музыка: в центр чувства, в «сердце», в «середину» или как бы это ни называли.
Алла Пугачёва приехала в Германию на неделю без гонорара, ни как артистка, ни как посланница с политическим поручением, а «просто как человек», который хочет защитить себя от того, чтобы другие распоряжались его жизнью и смертью. «Политика мира», — говорит она, — «хоть и серьезное дело, но, к сожалению, почти никогда не венчается успехом. Сохранение мира — это не политический, а элементарно человеческий вопрос, о котором мы должны позаботиться сами».
Насколько самобытно это ни звучит, её выезд, конечно же, прошел не совсем так. Даже Алла Пугачёва не просто путешествует на Запад, а ей разрешают путешествовать. На небольшой пресс-конференции между репетициями ей задают вопрос, насколько трудным был выезд. «Нормальным», — быстро отвечает представитель западногерманского движения за мир, прежде чем Алла успевает вставить слово. Политический повод, антиракетная демонстрация, наверняка стал решающим для разрешения.
Когда мы позже гуляем по Мюнстеру, по бульвару отреставрированного центра города, через шпалеру витрин, Алла Пугачёва не скрывает своего настроения, которое колеблется между подавленностью и гордостью, любопытством и отвращением. В Москве она водит «Мерседес», обставлена с западным шиком. Здесь, на настоящем Западе, в этот осенний вечер в Мюнстере, у неё лицо как три дня дождливой погоды, иллюстрирует своими черно-белыми полосатыми брюками свою жизнь: белое, потому что в музыке она добилась того, чего хотела; черное, потому что она потеряла друзей — некоторых из-за Запада. Трагично в этом, говорит Алла, лишь то, что от всех прекрасных планов, которые они на родине считали нереализуемыми, они и за границей уже давно отказались.
Она, во всяком случае, не смогла бы здесь жить: «Слишком холодно, слишком громко, слишком быстро». Московские интеллектуалы, как говорят, её не любят. Я её полюбил.
Паспорт — знак свободы. Но 37-летней артистке тем не менее по-прежнему далеко не разрешено путешествовать, куда она хочет. Государство тоже определяет это.
Концерт за мир с Удо Линденбергом в Мюнстере. На мгновение Алла Пугачёва выказывает податливость, но вообще-то немецкий рок-певец и его музыка ей чужды. Своими мелодиями она укоренена в традиции русской народной песни, целится в сердце и душу слушателей. Но у неё есть и когти:
«Я полосатая кошка», — угрожает она фотографу, — «у меня есть зубы и когти, которыми я тебя растерзаю, если ты сделаешь из меня рок-бабушку».
Die Zeit Magazin.— Гамбург, ФРГ, 1986. — № 48 (21 ноября)
|
|
|
|
